Отставной детектив Рейн

Отставной детектив Рейн, низенький толстячок в мягкой широкополой шляпе, топал, поскрипывая половицами из угла в угол своей квартиры. Шляпу он то снимал и сжимал в кулаке, что-то бормоча себе под нос, то расправлял и надевал снова. Из угла за креслом за этими перемещениями философски наблюдал гигантский пес, породы фила бразильеро, имя имевший Бахрейн. Пес скрестил длинные мускулистые лапы, уложил на них брыластую голову, и только водил за детективом глазами, слегка поднимая то одну, то другую темную бровь.

Детектив набормотался, подошел к темному окну, поднял закрывающую окно редкую занавеску, всмотрелся в непогодь на улице, и, не найдя больше в себе сил сдерживаться, оборотился к псу:

– Ну что, Бахрейн, тоже волнуешься?

Фила не волновался сейчас ничуточки, и вообще никогда не волновался, но внимательно поднял голову и умно посмотрел в глаза.

– Конечно, волнуешься.

Пес слабо шевельнул хвостом.

– Новую жизнь начинаем. Пойду я все же проверю, как там, все готово к завтрашнему дню?

Он решительно нахлобучил шляпу, и отчаянно грохоча каблуками, скатился вниз по лестнице. Бахрейн вздохнул, пожал плечами, поднялся, собирая себя по суставам, и потащился, вздыхая, следом. На первом этаже было полутемно, в окно стучал дождь, но Рейну почему-то не хотелось включать свет. Он прошелся по помещению, поправляя кое-где почти наощупь цветы, проводя рукой по бархатным граням длинных прямоугольных пеналов, споткнулся в проходе о тяжелый предмет, Бахрейн ткнулсяему в спину носом. Рейн, отдуваясь, передвинул предмет в сторону. Постоял у двери, потрогал колокольчик у притолоки, тот серебристо звякнул, послушал как завывает ветер в трубе и открыл дверь. Сразу стал слышнее дождь, бившийся о металлический козырек, стекавший с края козырька на разбухшие ступени крыльца, лившийся в желоб и оттуда в рядом стоящую бочку. Рейн вдохнул полной грудью резкой свежести и шагнул за порог, пристукнув подковками ботинок. Бахрейн чихнул, замотал головой и попятился в теплую затхлость помещения. Рейн повернулся к нему кругленьким профилем:

– Бахрейн, может погуляешь? Погодка-то какая, а!

Но фила скрылся в сумерках за дверью, только отблескивающий нос выдавал, что далеко он не ушел, и всегда на страже хозяина.

– Ну, как хочешь.

Рейн взял с перил влажную тряпку, с утра развешанную им для просушки, и в третий раз за день протер табличку у дверей: «RIP-сервис» (RIP – покойся с миром, примечание автора). Как Бахрейн вздохнул, поместив во вздохе и удовлетворение от наведенного порядка, и волнение, что порядок этот небезупречен, махнул с крыльца тряпкой, и снова развесил ее на мокрых перилах. Спустился под дождь, отошел на пару шагов, потоптался, разворачиваясь, и застыл, любуясь черной матовой табличкой, начисто отмытыми окнами: темными на первом этаже, теплыми и домашними на втором, деревянной отсыревшей обшивкой стен, железной, слегка проржавевшей крышей и чуть покосившейся каминной трубой.

– Ну вот, я и дома, – выдохнул он, заложил пальцы в карманы, и чуть слышно замурлыкал песенку. С пол шляпы текло на плащ. Бахрейн переминался с лапы на лапу, борясь с потребностью быть рядом с хозяином и нежеланием выходить в сыромятную промозглость. Рейн ничего не замечал. Домик, доставшийся ему в наследство вместе с похоронной конторой, прочно как грибок под кривой шляпкой, стоял на пересечении улиц Серышева и Герасимова, и обещал Рейну многая радости покоя после многотрудной службы. За спиной шуршали машины, шелестел в тополях дождь, путался в траве непогожий ветер, Рейн был счастлив.

Бахрейн, не выдержав, ухнул басом, Рейн опустил голову от огоньков верхнего этажа:

– Да-да, иду.

По-хозяйски неторопливо поднялся по немного косым ступенькам, разулся на пороге, чтобы не натоптать, одной рукой нашарил выключатель. Разом обрушился свет, Бахрейн обиженно заморгал, мог бы и предупредить, и Рейн еще немного застыл, обводя взглядом помещение первого этажа. Аккуратные бархатные гробы, строгие ряды венков, срезанные цветы в урнах, все было в порядке, Рейн шагнул, не глядя под ноги, и споткнулся о мраморное надгробие, которое зачем-то переставил прямо в проход.

– Ай-я-яй, – Рейн наклонился и, пыхтя, оттащил его на место. Бахрейн обнюхал цветы, нехотя втянул в рот и сжевал одну головку.

***

Рейн благостно протянул озябшие руки к огню в камине, согрелся, нанизал упругие сардельки на шампур и укрепил их в очаге. Сардельки зашипели соком. Бахрейн пошевелил огромным влажным носом, выгромоздился во весь рост, перебрался ближе к камину и рухнул.

Для полноты картины не хватало графинчика, и отставной детектив немедленно достал и графин, и стакан, и все утвердил на низеньком столике, чуть отошел, передвинул. Все было идеально.

Рейн сдвинул подрумяненные сардельки на тарелку тонкого немецкого фарфора, налил на два пальца из графина, прищурился на янтарную жидкость, поднял стакан в сторону своего единственного собеседника, Бахрейна, тот моргнул. И тут в дверь внизу постучали.

Детектив с собакой переглянулись, подождали, в дверь застучали сильней. Рейн отставил стакан, нашарил ногами пушистые тапочки, и пошел открывать. Бахрейн посмотрел с укоризной, но все же поднялся и поволокся следом, вздыхая на все лады.

Рейн справился с заедающим замком и отворил. Привычки спрашивать, кто там, у детектива не было, и Бахрейн это крайне не одобрял.

В свете вечернего фонаря на крыльце стояли трое, с них текло: здоровый мужик, здоровенный мужик и почти не видный за ними тщедушный маленький мужичонка.

– Наконец-то, – сказал здоровый мужик.

– Уж и не думали, – сказал здоровенный.

– Мы к вам, – пискнул маленький.

Здоровый взял с перил рейнову тряпку и вытер себе шею, мотая кудлатой башкой. Здоровенный протянул руку, принял тряпку, протер ботинки и передал мелкому. Мелкийпосмотрел на тряпку задумчиво и тоже вытер шею.

– Здрасьте, – сказали все трое.

Рейн, который все это время прикидывал, как уложить разбойников, ребром ладони слева направо или с ноги штабелем, успокоился. Разбойничью психологию они изучали на первом курсе университета, разбойники не здороваются.

– Добрый вечер, господа, – произнес Рейн и посмотрел вопросительно.

Троица смотрела на него, безмятежно улыбаясь.

Бахрейн смотрел недовольно: из открытой дверисквозило, сверху пахло сардельками, пора было приступать к ужину.

Через какое-то время безмятежных и смущенных улыбок, которые плавали по двум голым лицам и одному бородатому, Рейн понял, что гости ничего не скажут. Он кашлянул и спросил:

– Чем могу помочь, господа? Контора открывается только завтра.

– А, – очнулся здоровенный бородатый, – скажи ему, Микаэль.

Он легонько подтолкнул маленького безбородого. От его слабого толчка Микаэль пролетел вперед и влепился в объятия Рейна. Бахрейн предостерегающе поднял верхнюю губу и глухо заворчал.

– Дело в том, – шепнул Микаэль снизу в лицо Рейна каким-то медовым запахом, – мы к вам от дедушки.

– А-ат дедушки? – заикнулся Рейн.

– Да, да, – закивал Микаэль и обернулся за поддержкой к остальным.

– Да, да, – подтвердили здоровый со здоровенным.

– Но ведь дедушка… – проговорил Рейн.

– Ну да, да, – энергично обрадовался наладившемуся взаимопониманию маленький Микаэль.

– Не понял, – огорчил его Рейн.

Микаэль снова обернулся и беспомощно развел руками. Здоровенный почесал в кудлатом затылке, выдвинул руку, сграбастал маленького за плечо и убрал его с арены переговоров. Затем как ладью на шахматную доску переместил вперед здорового:

– Скажи, Рейнальд.

Рейнальд запереминался ботинками, наступив на белоснежную тапочку отставного детектива. Рейн отдернул ногу. Рейнальд объяснился, улыбаясь, и изо всех сил стараясь, чтобы его поняли:

– Мы, – он обвел жестом троицу, – к вам, – указал наРейна, подумал и указал на Бахрейна тоже, – от дедушки, –сложил ладони под щекой, изображая сон.

– Уфф, – здоровенный выдохнул облегченно, показал большой палец, молодец мол, все объяснил как надо. Рейнальд благодарно заморгал.

Рейн мысленно вздохнул, достал из запасников памяти логику и дедукцию, которые аккуратно свернул и убрал, уйдя в отставку, приложил их лекала к троим, стоявшим на крыльце, чуть передвинул, подравнивая, и все понял.

– Вы музыканты, ребята, работали раньше у дедушки. Когда дедушка умер, мыкались по разным конторам, бедствовали, и как только узнали, что контору теперь откроет внук, то есть я, сразу собрались и пришли ко мне. Работать вам здесь нравилось, и вы хотите поработать еще.

Здоровенный ошарашенно, округлив рот, смотрел на Рейнальда, потом с размаху от души жахнул его по плечу. Рейнальд счастливо засмеялся. Здоровенный обернулся к маленькому с укоризной, покачал головой. Микаэль съежился, втянув голову в плечи.

– Учись, как объяснять нужно, учись.

Микаэль часто закивал, по его виду было понятно, что этим искусством он не овладеет никогда.

Громыхнул гром. Рейн опомнился:

– Заходите, ребята, заходите, переговорим. Друзья моего дедушки – мои друзья.

Слова были сказаны правильные, и музыканты ломанулись внутрь, собрав своим движением и Рейна, и собаку.

Наверху музыканты выстроились, и здоровенныйбородатый провозгласил пафосно:

– Позвольте представить нашу команду! Микаэль, мастер ударных.

Микаэль коротко и жарко кивнул, потом чуть заметно покосился в сторону огня и сарделек.

– Оч приятно, – кивнул так же Рейн.

– Рейнальд, скрипка.

– Неожиданно.

Здоровяк зарделся, кивнув подбородком чуть наискосок, и тоже в сторону сарделек.

– И ваш покорный слуга, Дональд, эт я, – покраснел до бороды здоровенный, старательно отворачиваясь от сарделек, и даже жмурясь, чтобы их нечаянно не увидеть.

– Саксофон, – не выдержав, выкрикнул маленький Микаэль.

Дональд посмотрел на него строго, как на расшалившегося малыша:

– Саксофон, да.

Микаэль хотел продолжать, но запнулся под строгим взглядом бородатого.

– Рейнальд, скажи, – любовно погладил взглядом мастера-толмача Дональд, и встал совсем спиной к столу и руку приставил к лицу сбоку, чтобы не соблазняться видом поджаристых сарделек.

– Дональд, Рейнальд, Микаэль, – с удовольствием, как любимую шутку, произнес Рейнальд, отмахивая рукой темп. – До…

Малыш Микаэль привстал на цыпочки, безмолвно округляя рот, вторя.

–…Ре…

– Ре, – эхом отозвался Дональд.

– …Ми…

Звякнул внизу колокольчик, брехнул Бахрейн, резко вздернув голову со скрещенных лап. Детектив прислушался, тихо, никого.

Бахрейн подержал напряженной шею и уронил снова на лапы.

– До ре ми, так нас называл ваш дедушка, – и все трое счастливо заулыбались каким-то своим воспоминаниям.

– Здорово, – не очень правдиво сказал Рейн, особо не впечатленный. – Я – Андре Рейн.

Он по очереди пожал всем троим руку:

– Детектив в отставке. Буду рад поработать с вами. Угощайтесь, пожалуйста.

– Да не, мы не будем, – смущенно сказал Дональд, за хвостик утянув с тарелки немецкого тонкого фарфора сардельку.

– Не, мы сытые, – пробормотал Рейнальд, запихивая за щеку сардельку целиком.

Микаэль, глядя на это, схватил две, сорвавшимся фальцетом провозгласил:

– Спасибо, мы есть не хотим, – и как можно быстрееуничтожил обе, откусывая поочередно с правой-левой руки.

После этого все замелькало очень быстро: сардельки, пальцы, залоснившиеся губы, щеки, разом захмелевшие от сытости глаза. Бахрейн, подняв брови, смотрел, как уничтожается хозяйское добро, и, наконец, ахнул басом. Музыканты замерли, недоуменно разом обернулись, и понеслись дальше. Рейн крякнул и залпом заглотил на два пальца янтарной жидкости в стакане, закашлялся, подавившись. Дональд протянул ему пол-откушеннойсардельки. Рейн замотал головой, кашляя. Дональд пожал плечами, мол, как хочешь, Микаэль подпрыгнув, гамкнулоставшуюся половину. Музыканты, отдуваясь, опустились в кресла. Рейн присел на подставку для ног рядом с Бахрейном.

– Туго вам пришлось, ребята.

Дональд, задрав бороду, уставился в окно, по которому продолжал стучать дождь.

– Да не то, чтобы очень тяжело, – выговорил он, пощипывая губу. – Но вот детей у меня двое. А у Рейнальдатрое и теща.

Рейнальд покивал-покивал, да так и не поднял головы.

– У Микаэля…

Микаэль вскинулся и замотал головой.

– …да что ты, Микаэль, Андре должен знать, Микаэлю тяжелее всех, у него две семьи. Как он выжил, бедняга…

Микаэль затосковал, глядя куда-то в верхний угол.

Дональд утешающе похлопал его по плечу.

Помолчали. Тихо тикали часы. Шуршал и стучал дождь, потрескивали дрова в камине, шлепал иногда губами во сне Бахрейн.

– Я знаете, что хотел спросить, – произнес Рейн. – Вот вы говорите: скрипка, саксофон, ударные. Как же этим играть похоронные марши? Там же все так туду-ум и бац, а тут саксофон… – он пожал плечами, – …скрипка, не понимаю.

Дональд отвлекся от окна, в освободившееся место тут же уставился Микаэль.

– Видите, – задумчиво сказал Дональд, – мы не играем похоронные марши.

Рейн посмотрел удивленно.

– Рейнальд, скажи, – прибег к помощи переводчика Дональд.

Рейнальд поднял здоровый лоб:

– Совсем не играем, – и убедительно помотал головой.

– А как же?.. – недоуменно пожал плечами Рейн.

– А зачем? Чтоб сильней рыдали? Чтобы жизни дальше не видели? Мы сыграем так, знаешь, сыграем грусть, сыграем благодарность, память сыграем, радость всей жизни человека, каждого дня его… А потом память о нем соберем в теплый шар, и в душу вложим, и навсегда. И люди пойдут, и дальше жить будут, и улыбаться. А рыдать людей заставить много ума не надо. Да, Микаэль?

Микаэль кивнул и протянул руку к окну.

Тут Рейн увидел, что дождь перестал, разбежались немного тучи, и полная луна отразилась в двойных рамах, чуть раздвоившись, двумя круглыми медными тарелками. Микаэль привстал с ручки кресла, где сидел, взял эти тарелки в руки, будто отлепив от стекла.

– Дзинь, – тихонько звякнул одну об одну, тонко и предвкушающе, как новогодние фужеры.

Фила бразильеро не проснулся от звука, сладко зачавкал и пустил слюдяную струйку слюны на белую тапочку детектива. Рейн посмотрел на стекла. Дождь пошел снова, припустил пуще прежнего, невидимый бился в окно в черноте позднего вечера.

С кресла встал здоровяк Рейнальд, вперевалку подошел к подоконнику, рванул старый шпингалет, обшелушиваянаслоения краски, резко отворил окно. Дождь, запах, прохлада. В свете из окна заблестели тонкие струи дождя. Рейнальд протянул руки под дождь, одной рукой сверху, другой снизу перехватил горсть струй, дернул, словно отрывая, и втащил в комнату. Встряхнул, разбрызгивая. Полупрозрачная скрипка была в его могучих руках, под светом она налилась соком, поспела, заблестела лаковыми, будто влажными боками, стала настоящей. Рейнальд удовлетворенно поцокал, еще раз протянул руку за окно, сорвал ветку вблизи растущего тополя, втащил, тоже отряхивая. Капли попали на Бахрейна, пес проснулся, но не забухтел, не залаял, не возражал. Молча и спокойно наблюдал за происходящим.

Рейнальд провел веткой по скрипке, по тонким дождевым струнам, и раздался звук, печальный как отъезд из любимого дома, нетерпеливый, как первый шаг в неведомое. У Рейна защемило где-то там под пиджаком, где под логикой и дедукцией тревожно и сладко в давние времена умело биться сердце. Рейн посмотрел на Дональда, тот улыбнулся, ласково и любовно как ребенку, поднялся, здоровенный, стряхивая с себя кресло, проторенной дорожкой подошел к окну. И Рейн, и Бахрейн глядели завороженно. Дональд сел на подоконник, тот скрипнул, посыпалась снизу какая-то труха, откинулся по пояс под дождь, зашарил рукой по наружной стене, хакнул, что-то хрустнуло, заскрежетало, повалилось. Дональд еще откинулся назад, и музыканты, бросившись к нему, тревожно придержали его за судорожно растопыренные колени. Дональд всунулся обратно, победно прижимая к груди кусок обломанной водосточной трубы. С волос текло, он слизывал капли, попадавшие на губы, и тихо смеялся.

- Во, - показал он остальным. Вытер тыльной стороной ладони усы и губы, поднес железяку ко рту и тихонечко вдохнул в нее жизнь. Народившийся саксофон вскрикнул, заплакал в первый раз. Дональд прижал и огладил его нежно, как мать младенца. Саксофон притих на мгновение, улыбнулся первой улыбкой, залопотал, заагукал, засмеялся.

Тут Рейн заметил, что Бахрейн переместился всей тушей ему на тапки, прижался к ногам и дрожит крупной дрожью, выделывая челюстью: ава-ва-ва-ва! И сейчас же от дверей раздался спокойный уверенный голос:

– Давайте, До Ре Ми, жгите, ребятки.

И Рейн увидел его.

– Дедушка? – спросил он.

Дональд улыбнулся, Рейнальд моргнул, Микаэль жарко зарделся. И ребятки зажгли.

Рейн не понимал, не осознавал музыки, но вспомнил почему-то зеленую траву перед домом, колесо велосипеда, задранное в небо и перекрученное восьмеркой, горячую боль в коленях и локтях, соленые слезы и прохладные руки мамы, снимающие, убирающие всякую боль. «Подую, и все заживет…» Утишающий поцелуй на коже лба. Легкие касания, приглаживания спутанных волос, вздрагивающих плеч. Навеки успокаивающий щекочущий ухо любимый шепот: «Андре, мальчик мой, мой храбрый мальчик, все хорошо, хорошо, я с тобой…»

Музыка смолкла. Рейн посмотрел на дедушку, тот стоял, облокотившись о дверной косяк, сложив полупрозрачные руки на животе, удовлетворенно крякал, крутил головой.

Рейн перевел затуманенный взгляд на музыкантов, шепнул одними губами:

– Еще!

Гимназия. Разгоряченные мальчишки кидаются на перемене тряпками со школьной доски. Тряпки оставляют меловые следы при попадании, вьется облаками пыль, смех, без пощады. Преследуя противника, Рейн выскочил на лестницу и занял идеальную позицию, на верхней площадке, никто не пройдет безнаказанным. Отведена рука, прищурен глаз, к бою! И тут на нижнем пролете показывается она, та девочка, которая непонятно почему тревожит душу. И с этой идеальной позиции ей идеально сейчас прилетит, разбрызгивая тучи мела по коричневой форме. Она поднимает глаза на Рейна и прекрасно все понимает. И Рейн, задерживая в движении руку, и заменяя в груди охотничий азарт чем-то, что не имеет пока названия, петушиным сорвавшимся голосом бросает в пролет:

– Проходи, не трону!

Ах, эти огромные благодарные глаза, пушистые ресницы, две косички бубликами за порозовевшими ушами.

Музыка смолкла. Рейну стыдно просить, и не просить он не может. Дедушка чуть отвернулся, пристально и увлеченно разглядывал призрачные ногти, поднял голову, посмотрел на музыкантов:

– Еще чуть-чуть, ребятушки.

Утро. Рейн бредет со свадьбы лучшего друга, невеста сказочно хороша с огромными благодарными глазами, пушистыми ресницами. Рейн выпил за ее здоровье и счастье молодых. Он шел и шел бесконечным бульваром и ни о чем не думал, только зашел зачем-то в зоомагазин и купил потешного рыжего щенка, и миску купил, и поводок, и лежанку. Щенок смотрел на него бестолковыми горячими, ни разу не благодарными глазами, и требовал внимания и заботы.

Рейн болеет, рядом у кровати сидит Бахрейн, протяни горячечную руку и он всегда рядом. Слушает бредовый шепот Рейна и вздыхает.

Сиди за полночь за работой, Бахрейн под ногами, лежит подстилкой для усталых ног.

Лето, отдых, река, море, Бахрейн рядом, за палкой в воду.

Рядом, рядом, рядом.

Бежит по зеленой траве рыжий пес, не оторвать глаз, лижет руки, щеку ласковым языком, успокаивающе, утишающе, смотрит в глаза.

Музыка смолкла. Рейн гладил и гладил своего пса по шишкастой голове, смотрел мимо всего в пространство.

Музыканты поднялись.

– Пойдем мы, пора уже, – сказал Дональд.

– Пора, – отозвались остальные.

– Вам с дедушкой немного надо побыть. До завтра, Андре. Прощайте, господин Рейн, – поклонился Дональд дедушке.

Дедушка наклонил голову. Дональд прошел в прихожую, сжимая в огромном кулаке саксофон.

За ним прошагал здоровый Рейнальд, в руке которого совсем невесомой казалась скрипка:

– До свидания, Андре. Прощайте, господин Рейн.

Последним выкатился Микаэль, оглядываясь, несколько раз подряд кланяясь направо и налево, тарелки он так и держал в двух руках:

– Всего доброго, Андре. Прощайте, господин Рейн.

– Я закрою, – привстал Рейн.

Но с лестницы прокричал Дональд:

– Нет-нет, не надо, не отвлекайтесь, мы захлопнем.

Ноги протопали по лестнице, звякнул колокольчик, хряпнул замок, содрогнув старые стены, все стихло.

Рейн держал руку на холке Бахрейна, шерсть на холкееще стояла дыбом, но сам фила не трясся и похоже примирился с тем, что в их комнате находится призрак. Ну, мало ли что там Рейн в дом притащил. Слава богу, насмотрелся.

Рейн, несмотря на богатую детективную практику, с призраками дела не имел, и немного смущался. Но призрак-не призрак, гостеприимство никто не отменял. Проще держаться за простые правила, поэтому Рейн встал, показал на кресло у камина и предложил:

– Дедушка, проходите, устраивайтесь.

«Не налить ли Вам из графинчика?» – хотел спросить он, но вовремя осекся.

Дедушка, не ломаясь, проплыл к огню, Бахрейн поджался и напрягся, но усидел под крепкой надежной рукой хозяина. Дедушка подвис над креслом, немного покачиваясь от каминного жара. Добрые морщинки, седая аккуратная борода, очочки на носу, ничто во внешности призрака не вызывало страха.

– Внучек, – сказал дедушка. – Ты сосисок себе хоть поджарь. Эти оглоеды весь твой ужин употребили, – и похихикал снисходительно-ласково.

– Я пожарю, да, можно? С Вашего позволения. Есть очень хочется.

– Давай, жми.

В стареньком раздолбанном холодильнике оставались действительно сосиски, причем замороженные до каменного состояния.

– Андрюшка, там индикатор заморозки неисправен, –крикнул в кухню дедушка. – Позови, Ниссе, там на холодильнике под цветком телефон. Он его всегда чинит.

Рейн посмотрел под керамический горшок, там была записка с телефоном. Надо завтра позвонить.

Рейн подержал сосиски над огнем, обжигая жаром пальцы, только потом ему удалось нанизать их на шампур. Рейн снова укрепил шампуры в камине и присел в кресло.

– Ты не бойся, Андрюшка, я тебе надоедать не буду, болтаться тут. Нет, это я так, ребята пришли, соскучился. Дональд, Рейнальд, Микаэль, хорошие они, – дедушка блаженно зажмурился. – Ты их береги.

– Хорошо, – сказал Рейн, не очень себе представляя, как ему беречь здоровенного Дональда, здорового Рейнальда, да и Микаэль со своим двумя семьями видимо вполне справлялся без него.

– Вот прохвост, – засмеялся вдруг дедушка. – Микаэль этот.

Рейн тоже засмеялся и внезапно понял, что совсем не боится, что дедушка будет болтаться тут. Давно уже в доме Рейна никто не болтался просто так. Не считая того несчастного случая, когда клиентка вдруг решила повеситься в его гостиной, пока Рейн готовил ей успокоительный отвар. Он вошел в комнату с двумя бокалами и увидел, что она-таки болтается посреди его идеальной гостиной. В двух руках были бокалы, и он немножко растерялся, поставить бокалы было некуда, и тут бросился Бахрейн, схватил зубами за подол, дернул, оборвалась хлипкая веревочка, оборвался подол, и дальше все закончилось хорошо, дело Рейн распутал, вот только наметившаяся было романтическая история не получилась.

– Хорошая была девушка? – спросил дедушка.

– Да, – вздохнул Рейн и глотнул из своего стакана.

– Что, с девушками вообще тяжело?

Рейн молча покивал, не поднимая глаз.

– Это семейное, – вздохнул дедушка, протянул руку к стакану и опустил. – Помнится, познакомился я тут с одной девушкой, она приходила, эмм, ну по профилю нашего сервиса и приходила… И такая милая девушка была, я помог ей цветы выбрать, скидку сделал естественно. Глаза у нее такие… такие глаза, внучек, как у олененка, и вся как олененок, тоненькая, волнительная.

Дедушка мечтательно замолк, потом наклонился к камину, выдернул снизу горящую веточку, обрушив костерок и подняв сноп искр. Сунул веточку огнем в рот, как сигару, щеки его осветились красным, вдохнул, втягивая дым, выпустил через ноздри. Рейн и Бахрейн, не отрываясь, смотрели на огненные щеки дедушки и клубящийся дым. Дедушка вдыхал, клубился, светился и, кажется, решительно не намерен был продолжать. Тикали часы, лил дождь, пауза затягивалась.

– И что было потом, дедушка? – Рейн наклонился вперед, хотел тронуть дедушку за рукав, понял бессмысленность, поэтому просто взял стакан со столика и глотнул.

– Аа? А… – очнулся дедушка, – хорошие дровишки, –махнул он дымящейся веткой. – Яблонька, ммм, крепкая, груши еще купи немного, тоже хорошо.

– Куплю, да, понял, – детектив посмотрел в пустой стакан и налил еще немного. – Что с девушкой-то было?

– С девушкой? – дедушка прищурился на огонь на конце ветки. – Вот как яблонька она была, тоненькая, крепкая. Потом я ей с фотографией помог, фото нечеткое, я ретушировал, пришлось ей рядом сидеть, подсказывать, похоже получается или нет. Дооолго так рисовали, чуть не до утра.

– Потом гуляли с ней, пока место выбирали подходящее. И такое местечко замечательное выбрали, – зажмурился дедушка. – Сосны, травка зеленая, земляника, птицы поют, белки скачут. А потом… потом она сказала мне: «спасибо вам за все, надеюсь, мы больше не встретимся» и руку пожала.

– Мда, – покачал головой Рейн. Он так часто за этот вечер качал головой, что напомнил сам себе слона из детского стишка. Покачал-покачал и тут заметил, что дедушка начал бледнеть, расплываться и таять, тлеющая головешка прошла сквозь его жемчужные пальцы и упала на металлический лист перед камином. Рейн инстинктивно попытался подхватить, не успел, она грянулась, разбрызгивая искры. Бахрейн, уже освоившийся с призраком, и положивший ему голову на ноги, верней сквозь ноги, туда, где они должны стоять на полу, открыл глаза, увидел, как вокруг закурился туман, подскочил, взвыл, поджав хвост, и метнулся за спасительное кресло.

– Ну-ну, Бахрейн, все нормально, – сказал специальным спокойным голосом Рейн. Бахрейн, поскуливая, вернулся. Рейн погладил его по голове, увидел, что дедушкино кресло пусто. Почувствовал запах гари, в камине окончательно сгорели сосиски. Рейн смахнул их в ведро, на которое моментально начал коситься Бахрейн, пригрозил ему, и тут заметил, что дождь за окном перестал. Рейн пошел в свою спальню, постоял возле открытого окна, улыбаясь и вдыхая полной грудью ночной воздух, упал в кровать, зарываясь, как в детстве в подушки. И уже засыпая, услышал, как на коврике рядом громоздится, укладываясь и как всегда вздыхая, Бахрейн.

***

Утро было безоблачным, окна промытыми, Бахрейн, перебравшийся под утро на ноги, тяжелым, и Рейн проснулся. Пели птички в незакрытом с вечера окне.Бахрейн потянулся и с грохотом свалился на пол. Птички смолкли. Утро началось.

С удовольствием спустился Рейн по ступенькам своего дома. Позевывая, за ним плелся Бахрейн, как обычноудивляясь, чего хозяина тянет гулять в такую рань. Внизу лестницы фила повел носом. Там, где нижняя балясина входила в ступеньку, была дырка, и в ней, Бахрейн точно это знал, жила мышь. Замечательная плюшевая серая мышка с черными живыми глазками. Бахрейн вздохнул умиленно, мышей он любил. Дом начинал ему нравиться. Он мимоходом сунул нос за дверь. Да, тут можно великолепно спрятать кость, когда на Рейна найдет шалый стих готовить баранину на кости.

Человек с собакой вышли на крыльцо. Посреди сверкающего утра возле крыльца стоял так же сверкающий, полированный, так что больно глазам, элегантный черный катафалк-мерседес. Рейн хотел сплюнуть через левое плечо и обойти, и тут же, окончательно проснувшись, понял, что это теперь его хозяйство и жизнь. Бахрейн, не задумываясь о скорбных материях, поступил как все собаки: поднял лапу на колесо.

– Бахрейн! – одернул его хозяин. – Ну когда ты поумнеешь?

Бахрейн взглядом снизу вверх показал, что никогда.

Из-за машины выглянула девушка, в черном матовом комбинезоне, круглолицая и раскосая, с двумя маленькими косичками над плечами.

– Бахрейн, – взвыл от неловкости хозяин. – Уйди, невоспитанная скотина.

– Ничего-ничего, господин Рейн, это хорошая примета. К удачной дороге.

Бахрейн прекратил и подошел обнюхать девушку. Он был ей выше пояса. Девушка смеялась и фыркала, совсем как Бахрейн.

Рейн обошел машину кругом.

– А водитель куда-то отошел? – спросил он девушку.

– Я – водитель, – отозвалась она, уворачиваясь от языка Бахрейна, который совсем разомлел от восторга и пытался лизнуть ее то в одну, то в другую щеку. Пол-лица девушки мгновенно исчезало под одним махом собачьего языка.

– Баахрееейн!

Пес пришел в чувство, устыдился и ушел за машину.

– Меня зовут Ли Ти.

Рейн пытался переварить услышанное:

– Вы водитель вот этого?

– Да, а что такого? – пожала плечами девушка. – Хорошая машина. И на рыбалку можно выезжать, если надо, и за грибами.

– Ага, – сказал Рейн, не веря своим ушам.

– Да, мы с вашим дедушкой и ребятами До Ре Ми, –девушка улыбнулась, – в выходной выезжали довольно часто куда-нибудь. На левый берег или еще куда. Солнце, поздоровайся с господином Рейном.

Из водительской кабины показалась круглая мордашка, напомнившая Рейну почему-то больше полную луну.

– Здравствуй, Месяц Месяцович, я – Иванушка Петрович, – бездумно выдал отставной детектив Рейн, когда-то читавший детские сказки, но давно об этом забывший.

– Здравствуй, Петрович, – серьезно сказала важная мордашка.

– Солнце, его зовут господин Рейн.

– А сказал Петрович, – осуждающе посмотрела мордашка.

– Я пошутил, – сконфузился под суровым взглядом детектив.

– А почему… – начала мордашка, но тут в кустах что-то завозилось, и оттуда во все красе вылез фила бразильеро с веточками и сором по всей морде и спине.

– Медведь, – ахнул малыш.

– Это собака, Солнце, такая большая собака, – поправила малыша Ли Ти. Но он, кажется, не поверил.

Мальчик выскользнул из кабины и оказался миниатюрной копией Ли Ти, только вместо косички на макушке был черный, отливающий в синеву хвостик. Мальчик молнией промелькнул к Бахрейну, обнял за шею, заглянул в глаза и зашептал ему нежно на ухо:

– Не слушай никого, ты – настоящий медведь.

Бахрейн вывалил язык и удовлетворенно зажмурился: наконец-то его признали по заслугам. Он развернулся и полез обратно в кусты, устраивать берлогу. Малыша-Солнце при повороте собачьего крупа откинуло в сторону, он зашатался и начал валиться на спину. Тренированный Рейнподхватил малыша за тоненькие плечи и испуганно заглянул ему в лицо. С детьми он дела иметь не привык и считал их хрупкими вазами. А малыш Ли был как-то особенно хрупок на вид. Но почувствовав под спиной опору, он мгновенно пружинисто оттолкнулся и выпрямился, совершенно восхищенный происшедшим.

– Солнце, прыгай на место. Господин Рейн, мы на заправку и мойку. К десяти будем здесь.

– Хорошо. Мы пока за молоком прогуляемся. Зовите меня Андре! – крикнул он запоздало, когда машина рванула с места.

– Андре Петрович? – высунулась из кабины мордочка с хвостиком на макушке, качнулась и завалилась назад. Черная лаковая машина скрылась за поворотом.

Солнце зашло за облако, все цвета стали чуть приглушенней.

– Бахрейн, пошли, пошли, друг. До магазина пройдемся, позавтракаем и за работу, – по привычке одиноких людей разговаривать с питомцами, произнес в кусты Рейн.

Бахрейн, совершенно освоившийся с ролью медведя, трещал кустами. И, отчасти уже как лось, проломился сквозь чащу, вынеся на голове ветвистые рога в виде сухого разлапистого куста. Рейн помог Бахрейну скинуть рога, провел рукой по шкуре, счищая прочий сор.

– Пошли, Бахрейн, пошли на разведку, помнится с детства на Станционной был великолепный молочный в подвальчике.

Пели птички, прохожих не было. Рейн с Бахрейном не спеша перешли через дорогу и зашагали мимо двухэтажного деревянного дома, мимо натянутого на веревки и подпертого палкой белья, мимо парадного желтого здания с белыми арками на фасаде и балкончиками. Все было зелено, широко, спокойно. Изредка проскакивали машины, по небу неслись облака.

– Вот здесь и будем теперь жить, Бахрейн, здесь и будем.

Пес согласно покивал. Рейн повернул на Станционную, Бахрейн по инерции проскочил дальше, обернулся сконфуженно и потрусил догонять человека. Рейн осматривался по сторонам с любопытством туриста и практичностью будущего хозяина. Поставил себе заметку: ремонт обуви, ага, вспомнил баню, не вспомнил и отметил просто интересное здание, решил в следующий разпрогуляться по дворам, и наконец, увидел то, что искал: в цоколе пятиэтажки две прорези окон, вывеска «Молоко», дверь, три ступеньки вниз. Спустился, тронул дверь, чуть шевельнул ноздрями на знакомый запах: немного кисловатый и очень молочный. И увидел то, что должен был увидеть: керамические шестиугольники пола, сетчатую металлическую пирамиду у стены с треугольными пакетами молока, подтекшую белую лужицу, в которую тут же сунул нос Бахрейн и фыркнул. Ящики с синекрышечнымибутылками кефира. Пузатую стеклянную витрину с желтыми брусками сыра, ведро со сметаной на прилавке, весы с двумя платформами, стрелкой и шкалой. И то, что милее всего на свете – творожную массу с темными пятнышками изюма в эмалированном тазу. В углу на щербатой табуретке развалившуюся, обнаглевшую от всего великолепия кошку, даже усом не поведшую в сторону гигантского пса. Огромный белый, трактором фырчащий холодильник у окна.

Бахрейн ошарашенно бухнулся посредине, обомлев от навалившихся запахов. Рейн готов был бухнуться рядом с ним:

– Вот это да!

Черноволосый взъерошенный продавец в белом халате, возившийся с бидонами за прилавком, на вскрик Рейна вскинулся:

– Что такое? Что случилось, дорогой сударь? – нервно поводя усами и кося лиловым глазом.

Наваждение развеялось. В детстве Рейна назвать человека дорогим сударем мог только кто-то из рядом располагавшейся психбольницы.

– Нет, ничего не случилось, просто здесь время застыло, – Рейн обвел зал руками. – Как будто сорок лет назад.

– Все свежее, – испуганно встрепенулся продавец.

– Не-не, ни боже мой, – Рейн, защищаясь, объясняясь, замахал руками. – Я ничего плохого не имел в виду.

Узкий нос на широком лице продавца недоверчиво покривился, усы передернулись, губы шевельнулись:

– Все очень свежее, все сейчашнее.

– Да-да, – прижал руки к сердцу и показал продавцу честные ладони Рейн. – Я понял. Конечно.

Продавец подбросил брови, наклонил голову, двинул кадыком вверх-вниз, поверил:

– Что вам предложить?

– Мне бы вот сметаны.

– Сметаны? Отличный выбор, давайте баночку.

– Аа, нету баночки, – развел руками Рейн, – как-то я не подумал, что баночку. Как-то все уже так…

– Нет-нет, без банки, к сожалению, никак.

– Кефиру тогда пару бутылок.

– О, кефир, замечательно! Давайте сюда пустые бутылочки, я вам немедленно обменяю.

Рейн расстроенно покрутил головой:

– А без бутылок никак?

– Никак, – подтвердил продавец.

– Ну тогда творожной массы, грамм двести, с изюмом.

– Великолепно! Конечно! Массы. Давайте пакетик.

– Па-пакетик? – заикнулся детектив. – Да, как я мог забыть? Пакетик, целлофановый пакетик.

Он всерьез расстроился. Он уже чувствовал вкус своего будущего завтрака: творожной массы, сладко-рассыпчатой, подтаявше-липковатой, с острой кислинкой изюма. Как в детстве. Рейн сгорбился и повернулся уходить:

– До свиданья.

Продавец забеспокоился:

– Стойте! Вы не можете так уйти! Сейчас. Нет пакетика, сделаем кулечек.

Он выдернул из-под весов коричневый промасленный лист, лихо сунул кулак в середину, крутнул второй рукой, примял хвостик, и вот уже готов замечательный кулек, в который можно грузить все, что угодно. Усы продавца гордо вздернулись. Он подхватил совок и щедрой рукой отгрузил из таза белой массы. Метнул на весы, мигом уравновесил. Щелкнули как шпоры счеты. Рейн оплатил, совсемнедорого, кстати, по нынешним временам, и принял из рук продавца податливый кулек.

– Я вам кефир тоже продам, – заговорщицки шепнул вошедший во вкус продавец. – Без бутылки. Для последующего обмена. Приходите. Приходите всегда. Всего доброго.

– До свидания. Спасибо. Большое спасибо. Пошли, Бахрейн.

Бахрейн, не сводивший взгляд с кошки, все же не удержался и бавкнул напоследок. Кошка открыла глаза, нахально, не поднимаясь, потянулась, выгибая спину и топорща лапы, обмякла и опять уснула.

«Чертово создание», – ясно прочитал Рейн во взгляде Бахрейна и поспешил увести его во избежание скандала. Бахрейн не возражал, так как четко понимал, что в случае предстоящего конфликта перевес мог быть вовсе не на его стороне.

Поднялись на улицу. И тут практически возле ступенек Рейн заметил то, чего не видел раньше: телефонную обшарпанную будку.

– О, удача! Бахрейн, подожди минутку, позвоню Ниссе. Холодильник надо починить, дело серьезное. – Рейн втиснулся в узкую будку, положил кулек на подставку под телефонным аппаратом, покопавшись в кармане, достал монетку, опустил в прорезь. Бахрейн маялся рядом, дыша в коленку сквозь разбитое стекло.

– Три один два два один три.

Гулкие гудки.

– Да! – эхом отозвалось в трубке.

– Здравствуйте, Ниссе, – поздоровался детектив. – Я от дедушки.

И тут же запутался. Сбился. Как вчера, когда объясняли ему бывшие разбойники и будущие музыканты:

– То есть не от дедушки… Мне холодильник… Вы всегда чинили…

– Алё! Алё! – неслось из трубки и одновременно как будто откуда-то сбоку, где из разбитого стекла дышал Бахрейн. – Я ничего не понимаю.

Рейн покосился на пса, рот у того был закрыт.

– Алё, дорогой сударь, повторите, пожалуйста.

Рейн, не выпуская трубку из руки, сделал шаг назад из будки на тротуар, и увидел, как за открытой по случаю летнего времени дверью продавец кричит:

– А, фу-фу, алё! – продувая трубку настольного телефона и как заведенный алёкая.

Рейн опустил трубку и спросил в дверь магазина «Молоко»:

– Ниссе?

– О! Лучше слышу! – завопил продавец, взбрыкивая ногой от радости. – Да! Я – Ниссе! Вы кто? От дедушки?

– От дедушки, – сказал Рейн в трубку.

Продавец поднял глаза.

***

– Как же я сразу вас не узнал! Вы же одно лицо с дедушкой.

Рейн горделиво покивал, ни на минуту не задумавшись, чем же его круглое с толстенькими щеками и картошкой-носом лицо похоже на худенькое лицо дедушки с седой бородой под тонкими губами и нависающим носом.

– Дедушка вчера сказал, что вы можете посмотреть наш холодильник, что-то там барахлит с заморозкой.

Сказал и чуть не шлепнул себя по губам: какая беседа вчера с дедушкой! Никто не должен об этом знать, иначе решат, что пора бывшего детектива переселять за белый забор неподалеку от его нового дома.

Но Ниссе водил усами, трещал и ничего не заметил:

– Ваш холодильник с норовом, я его хорошо-о знаю. Ему твердая рука требуется, – он сжал руку в кулак и посмотрел на нее с уважением.

– Ниссе, а когда вы сможете его глянуть? – повел деловую линию Рейн. Бахрейн в это время упорно пялилсяна пирамиду с молоком и делал вид, что совершенно не замечает вконец обнахалившейся кошки, которая спрыгнула с табуретки и слонялась по залу, беспрерывно потягиваясь и зевая.

– Да я сейчас посмотрю, – пожал плечами Ниссе. – Пока раненько, покупателей нет. Если что всегда ко мне так приходите.

И не успел Рейн сказать: «Как же сейчас? Вам же неудобно сейчас. Вот прям сейчас пойдем?», как Ниссе развернулся к своему исполинскому урчащему холодильнику, распахнул с натугой его дверь и нырнул туда с головой. В спину говорить речи было неудобно, поэтому Рейн сложил руки под животом и терпеливо, и воспитанно ждал, когда Ниссе освободится.

Ниссе забирался все глубже в недра холодильника и встал уже на коленки на край бортика.

– Андре! – крикнул он оттуда глухо. – Что за гадость у вас тут лежит в зеленом пакете?

– У меня? – переспросил Рейн озадаченно.

– Ну не у меня же, – вынырнул Ниссе, держа в руках знакомый пакет.

– А, это, – пробормотал Рейн. – Это ветчину я брал недавно. На ужин думал.

– Какой ужин, – Ниссе брезгливо метнул пакет в закачавшееся ведро. Кошка шарахнулась от него, вздыбив шерсть. Бахрейн, вдохновленный ее движением, рявкнултак, что Ниссе присел.

– Фу, – рыкнул Рейн.

– Вот именно, что фу, – сказал Ниссе. – Это есть нельзя.

– А откуда… – начал Рейн, но Ниссе нырнул обратно, загремел там банками, удовлетворенно заворчал:

– А баночки в порядке, замечательно, замечательно. Андре! – заорал Ниссе из холодильника. – На верхней полке банки не трогай. Это мои.

– Хорошо, – сказал Рейн, вытянув шею, пытаясь что-то разглядеть через плечо Ниссе. – А я смотрю какие-то банки, хотел повыкидывать сегодня, как вернусь.

Ниссе вынырнул. Лицо его горело, глаза пылали, усы топорщились:

– Вы что! – закричал он, воздев палец. – Нет-нет, нельзя, не трогайте, это мое. Я потом заберу.

– Хорошо-хорошо, не волнуйтесь, – успокаивающе зачастил Рейн, чувствуя, что понемногу сходит с ума.

Ниссе стряхнул иней с усов и головой вперед опять бросился в холодильник.

– Что ж тут? Ага. Вот. Вижу. Ага.

С силой там почему то бахнул и загуркотал как голубь:

– Во-от, вот, вот и славно, да, да, да.

Он вылез, улыбаясь во все круглое лицо, пухлые губы растянулись, усы смягчились, нос впервые за утро распрямился:

– Все, Андре, все хорошо. Морозить как бешеный больше не будет. Хорошо, что вы пришли. Чуть не погубили банки мои. Идите завтракайте. За холодильником присматривайте. Если что, сразу ко мне.

– А вы вот это сейчас ко мне заглядывали, да? – осторожно, как по минному полю, прошел Рейн.

– Ну да, – еще шире улыбнулся Ниссе. – Дедушка правильно вам сказал. В вашем холодильнике я лучше всех разбираюсь. Всего вам доброго. Нюська, отстань от собаки.

Кошка в это время водила хвостом туда-сюда по морде пребывавшего почти в обмороке Бахрейна.

– Пойдем-пойдем, – поспешил спасти себя и его хозяин. Они выкарабкались по ступенькам и повернули налево. Телефонной будки не было.

Поднялись по Станционной и повернули на Серышева.Прошли уже знакомым путем, мимо небоскреба с поршнями прозрачных лифтов, мимо огромных в небо экранов, по которым бежала, переливалась реклама. Над головами проскакивали, жужжа, дроны. Вместо деревьев стояли зеленые, приятные глазу конструкции. Все было широко, бетонно, спокойно. Можно было жить.

Повернули на свою тихую улочку. Старый дом мирно ждал их под покосившейся крышей. Бахрейн, как хорошая лошадь, потянул к дому. Рейн очистил обувь о специальный скребок, поднялся, вытер собаке лапы тряпкой, улыбнулся, вспомнив про вчерашний визит До Ре Ми.

Позавтракали, как давно мечталось, на балконе. Жмурясь от удовольствия, творожной массой, свежесваренным кофе. Балкон выходил на задний дворик. Там было раздолье для начинающего домоседа: заросшие клумбы, кривой заборчик, непосыпанные песком дорожки. В углу составленные аккуратно, но не по делу памятники. Рейн наметил хозяйским глазом, что именно в этом углу двора поставит крепкий сарай, как раз для таких штук. Потянувшись, представил, как вечером пройдется здесь с ножницами, подрезая розовые кусты, как растащит по дорожкам песок. И с каким удовольствием будет завтракать на своем балконе утро за утром. Бахрейн хозяйским взглядом наметил, где можно хорошенько порыться, чтоб комья летели за спину, и где шаткий забор особенно хлипок, чтоб можно было устроить надежный лаз, и гайдать по дворам.

С парадной стороны дома зафырчал автомобиль, наверное приехали Ли Ти со своим круглолицым малышом. Вышло солнце, начало припекать. Рейн сложил посуду, прошел на кухню. Открыл холодильник, немного с опаской заглянул в него. Не доверяя глазам, пощупал заднюю стенку. Белая гладкая, холодная. Никаких ходов и потайных дверок. Поискал на полках зеленый пакет с ветчиной, не нашел. Порассматривал стеклянные запотевшие банки на верхней полке, трогать их не решился. Махнул рукой:

– А, ладно.

По крайней мере, морозить как бешеный холодильник перестал.

***

Вот и началось первое трудовое утро. Рейн познакомился с двумя рабочими, прибывшими с Ли Ти на мерседесе: Ульмасом и Фаридом, смуглыми, горячеглазыми и немногословными. Ли Ти подсказала Рейну, что парнямнужно выдать инструмент. А крутившийся рядом малыш-Солнце показал, где за шторкой висел под распяленными ножницами ключ от кладовки. В кладовой было пыльно, так что Рейну захотелось чихнуть, а Бахрейн немедленно это и сделал, а после с умилением отметил, что мышиный ход есть и здесь, и сел растроганно моргая. Ульмас и Фарид привычным движением, подходя по одному, вытащили из-за двери по лопате, осмотрели лезвие.

– Непревзойденно, – сказал Фарид.

– Не умрет, – сказал Ульмас.

После этого они удалились в комнату за парадным залом и сели на корточки, пожевывая серу и распространяя вокруг себя запах сандала.

– Я позову вас, когда вы понадобитесь, – сказал Рейн, чтобы что-нибудь сказать.

– Непревзойденно, – сказал Фарид.

– Не умрем, – обнадежил Ульмас.

Подтянулись музыканты, принесли саксофон, скрипку, тарелки.

– Доброе утро, шеф, – ухмыльнулся смущенно в бороду Дональд. – Мы тут немножко чудили вчера. Извините. Трубу я починил вам.

– Да пустяки, – Рейн обрадовался музыкантам как старым знакомым, пожимал им руки. Ему казалось, что вчерашний вечер был страшно давно.

– Ну что, готовы поработать?

– А то! Только… только… – Дональд переминался с ноги на ногу как конь.

– Что?

– Да это…как его… Рейнальд, скажи.

Мгновенно с ноги на ногу затоптался босолицыйздоровяк Рейнальд:

– Мы… дедушка… это… как его… – подтолкнул вперед Микаэля, тот уперся, вследствие чего проехал на каблуках по паркету, и так решительно закрутил головой, что рисковал ее потерять.

– Андре Петрович, их дедушка Рейн всегда завтраком кормил, – звонким голосом произнес малыш-Солнце, и как на настоящем солнце уши музыкантов запылали розовым.

– Да, – сглотнул Рейнальд и повесил буйную голову.

И Дональд, и Микаэль посмотрели на него с непередаваемым восхищением. Может же объяснять человек.

– А, да. Конечно, – разрешил неловкую паузу Рейн. – Яичница вас устроит? Сейчас приготовлю.

– Нет-нет, шеф, – замахал руками огромный Дональд. – Мы сами-сами. Мы знаем, что где. Мы всегда сами. Ага, ребята?

– Ага, – кивнул Рейнальд, уже разворачиваясь к лестнице.

– Ага-ага, – закивал шустрый Микаэль с середины лестничного марша.

Тут Дональд рванул с места и Рейнальд рванул, некоторое время они бились в узком устье лестничной площадки, хватаясь за перила и отжимая один другого. Бахрейн, сидевший у нижней балясины, опустив голову к дыре в полу, в блаженном созерцании черных мышиных глаз, шарахнулся от их топота, поджав хвост.

– Спокойно, Бахрейн! Вы там в холодильнике не трогайте банки на верхней полке! – прокричал детектив пяткам проигравшего битву Дональда.

– Знаем, – ответили пятки.

Рейн опустил глаза и вздрогнул: перед ним, незнамо какпоявившись, стояла женщина в черном платке.

– Шшдраштвуйте, – прошелестела она.

– Да, здравствуйте, Вы по делу? – произнес Рейн, хотя больше всего ему почему-то захотелось сейчас убежать.

Но рядом встал малыш-Солнце. В окно лился утренний свет. За окном напевала Ли Ти. В комнатушке напротив сверкали глазами молчаливые Фарид с Ульмасом. Наверху жизнерадостно звякали всей имеющейся посудой и лили воду До Ре Ми. А сзади подпирал надежный верный Бахрейн. И бывшему детективу полегчало. Он приветливо улыбнулся.

Женщина опустила платок на плечи и поинтересоваласьнавстречу его улыбке:

– Подшкажите, пожаалушта, я тут двух мужей провожала. С третьим пришла. Шкидка будет?

Первый трудовой день понесся. Люди приходили, просили скидки, щедрились, заказывали, выбирали. Рейн крутился, как белка в колесе, пару раз выезжал на объект. И выдохнул только вечером, и понял, что забыл поужинать.

Повесил табличку «Закрыто», поправил ее поровней, вытер ноги, зашел в дом, закрыл замок на защелку, и тут понял, что в зале он не один. Медленно-медленно он повернул голову вправо, рядом стояла женщина в черном платке. У Рейна поднялась на загривке шкура дыбом:

– Что, что вы хотели? – пролепетал он.

– Я хотела поблагодарить Вашш, гошподин Рейн, –прошелестела она как ветер в траве.

– Да-да, пожалуйста, все для вас.

– Вшё было по вышшему уровню. И я хочу шшказатьВам, гошподин Рейн, што я теперь абшолютно швободнаяженщина и могу…

– Шеф! – раздался тут неожиданно сверху громовой вопль здоровенного Дональда. – Мы пожарили курицу, идите ужинать!

Оказывается чертовы До Ре Ми никуда не ушли и опять шуровали на его кухне. Это несказанно обрадовало Рейна.

– Да, иду, Дональд, я сейчас.

Женщина съежилась.

– А откуда у меня курица? – гаркнул Рейн в пролет лестничного марша.

– Ниссе принес! – раздалось сверху на пределе мощности голосовых связок.

Ага, оказывается, тут был и Ниссе. Замечательно.

Женщина опустила голову ниже. Рейну стало жаль ее.

– Может хотите с нами поужинать? – спросил он ее.

– Я? – удивилась женщина.

– Ну да, у нас курица, – гордо сказал Рейн, которому неожиданно приятно было произносить эти слова.

Тут из смежной комнаты раздались шаркающие звуки. Рейн насторожился, как-то бочком подобрался к двери и распахнул ее так, чтобы при случае отпрянуть и перекатиться. В комнатке ширкали бруском по лопатам Ульмас и Фарид.

– Откуда вы тут взялись? – удивился Рейн. – Вы же уходили с Ли Ти.

Парни одинаково сверкнули зубами, пожали плечами и продолжили шаркать.

– Ну я пойду, – женщина опустила платок почти на лицо и пошла к двери.

– Непревзойденно, – сказал Фарид.

Рейн жалостливо посмотрел женщине вслед.

– Не умрет, – утешил его Ульмас.

Рейн учтиво метнулся к двери, протянул руку, чтобы открыть женщине дверь, но замок внезапно щелкнул, и дверь распахнулась сама.

– О-ой! – на пороге стояла Ли Ти, на сей раз в чем-то ярком и переливающемся. – Андре, вы меня напугали!

Рейн кивнул и хотел попрощаться с женщиной, но ее уже не было.

– Ли Ти, вот здесь женщина сейчас была…

– Женщина, Андре? – озадаченно спросила Ли Ти, заглядывая ему за спину. – Вроде никого. Я тут убраться пришла, я всегда убираюсь по вечерам, у меня ключ, если вам неприятно, могу отдать.

– Нет-нет, убирайтесь, пожалуйста, в смысле в доме убирайтесь, – смутился Рейн.

***

Наверху оказался и малыш-Солнце, он сонно улыбнулся Рейну:

– Месяц Месяцович… – и закрыл глаза.

Солнце село, заиграл, бросая отблески в комнату, всеми красками небосвод. Было уютно. Ребята по-простому пожарили курицу. Ниссе приготовил к ней сложный сметанный соус. Позвали Ли Ти, гремевшую внизу ведрами. Позвали и Фарида с Ульмасом, наводивших последний блеск на лопаты. Они одинаково закрутили головами, отказываясь, и перешли к какой-то замысловатой упряжи.

– Пошли, – уговаривал их Рейн. – Понюхайте только какой запах.

– Непревзойденно, – сказал Фарид и занялся заедающим карабином.

– Ну вы же голодные, – увещевал Рейн.

– Не умрем, – отмахнулся Ульмас, растягивая по комнатушке брезентовые подхваты.

– Не хотят, не надо, Андре, – подошла Ли Ти, стряхивая мокрые руки и вытирая их о передник.

Стол был накрыт. Рейн и не помнил, когда последний раз накрывался у него в доме такой большой стол. Наверноетолько в детстве, когда собиралась вся семья и приезжали со всех краев города родные. И приходил к своему любимцу Андре дедушка.

Дедушка, чуть виновато поглядывая, вышел из шкафа:

– Уснул малыш?

– Не переживайте, господин Рейн, – отозвалась, радостно дрогнув косичками, Ли Ти. – Солнце село, спи-ит.

– Садимся, – потер руки от удовольствия Рейн, всю взрослую жизнь считавший, что принимать пищу надо в одиночку, и процесс этот слишком интимный, чтобы его делить с кем-то. Разве что с Бахрейном.

Бахрейн кстати сегодня уже не выражал никакого страха перед призраком, напротив, подойдя совсем вплотную, повилял хвостом, отрывая клочья тумана.

– Ну-ну, – пробормотал улыбаясь дедушка, и Рейн вспомнил, как он всегда любил животных.

Дедушка сел, вернее подзавис над стулом, Бахрейн моментально бухнулся рядом.

– Ага, – заныл тут Микаэль, – а мне и не повилял, и не подошел.

Он потянул руку к Бахрейну, но тот равнодушно отвернулся, совсем уткнувшись призраку в ноги.

– Во-от, – затянул опять Микаэль, – он меня не любит, а я ведь живой, не то что некоторые.

На Микаэля негодующе оглянулись.

– Шшш, не пори чушь, – рубанул воздух ладонью обычно спокойный Дональд.

Рейнальд испепелял Микаэля взглядом. Ли Ти смотрела укоризненно. Ниссе качал головой и двигал из стороны в сторону усами. Дедушка безмятежно улыбался.

– А чо он, – пробухтел Микаэль непримиримо и забрался на высокий табурет в дальнем от дедушки и Бахрейна конце стола.

– Микаэль, это мое место, – спокойно сказала Ли Ти.

– Ну и что, – огрызнулся Микаэль. – Будет мое.

– Я всегда сижу здесь, – с восточным спокойствием и настойчивостью заледенела Ли Ти.

Дональд напротив жарко разгорался:

– Место уступи девушке.

– Чой-то, тут полно мест, – нахохлился Микаэль. – Я тут хочу сидеть, я живой и могу чего-нибудь хотеть.

Ниссе осуждающе наклонил голову и усы съехали набок.

– Рейнальд, скажи ему! – широко раздувая ноздри и прижимая растопыренную пятерню к неохватной груди, возопил Дональд.

– Ребята-ребята, не ссорьтесь, – пытался успокоить разошедшихся музыкантов Рейн, попутно прокручивая в голове приемы джиу-джитсу и в очередной раз прикидывая: левой ладонью с плеча или правой ногой в штабели, и без шума, чтоб не напугать малыша-Солнце.

Знатный переговорщик Рейнальд встал, с грохотом отъехал за ним стул, и сказал одно слово:

– Пожалуйста.

Микаэль не смог противиться силе дипломатического убеждения товарища. Он часто заморгал и даже вроде как зашмыгал носом, сполз с табуретки и предложил ее Ли Ти:

– Пожалуйста.

Дональд потрепал его по плечу. Но на этом Микаэль не угомонился. Потом ему дали не тот кусок курицы, который он хотел. Потом Дональду налили больше соуса, чем ему. Микаэль был невыносим: он ныл, он скрипел, он капризничал и страшно утомил всех, цеплялся к словам, едко шутил, и в довершение вечера испортил До Ре Ми музыку, которую все ждали.

Уставший за первый непривычный рабочий день Рейннаелся и осоловел от еды. Распяливая непослушные глаза, и поминутно клюя носом, он слышал, как бухтит и нарывается на неприятности Микаэль, но сил раскрыть глаза и попробовать как-то изменить ситуацию не было.

Дональд в конце концов заметил состояние Рейна и тихо сказал Рейнальду:

– Надо шефу колыбельную сбацать, а?

– Ага, – согласился Рейнальд, не ломаясь, и тщательно вытерев пальцы, взял скрипку. Ниссе в предвкушении распустил усы, опасно откинул стул на две ножки и сложилруки под животом.

– Почему если вечер, обязательно колыбельную надо? – сварливо завелся несносный сегодня Микаэль. – А я хочу марш! – потянулся за своим инструментом, свалил остатки курицы на Ли Ти. И не извинился. Не дотянулся, задергал скатерть, от чего расплескались кружки и поехали тарелки, подскочил и наступил дедушке на любимую несуществующую мозоль.

– У-уй, – взвыл дедушка.

Бахрейн залаял, приседая. Ниссе покачнулся и завалилсяназад, распялив руки, словно пытаясь ухватиться за воздух.

– Ну во-от, – в голосе Микаэля прорезалась злая слеза.

– Микаэль, убить тебя мало, – хором завопили все. И Бахрейн поддержал присутствующих.

Рейн все слышал, но очнуться так и не смог, зависнув где-то между сном и явью, не там и не здесь.

– Колыбельную надо, – прописал Дональд и далее не медля взял саксофон и повел Рейна в сон, укутывая звуками, как легким теплым пледом. Заиграла скрипка, Рейну открылось окно, полное ночных тихих шелестов и тайн, напоило его усталый мозг полночной свежестью. И жахнул в свои тарелки поганец Микаэль, из открытого окна полезли летучие мыши, какая-то прочая ночная нечисть. Лицо Рейна брезгливо сморщилось, тело передернулось, плед сполз. Потом он услышал возню, кто-то кого-то судя по всему лягнул, и опять поплыла колыбельная, ласковая как мамины руки. Рейн положил кулак под щеку, другой рукой притянул к себе любимого мишку, пробормотал забытое: «мама», и сладко поплыл по волнам все дальше и дальше, где ждал его личный необитаемый остров. И неожиданно гром и лязг разодрали сон пополам, и в пятку Рейна вгрызлась акула, он рванулся изо всех сил вперед к острову – спастись! И из-за передней пальмы выступило страшное размалеванное лицо дикаря, и еще, и еще одного. Рейн закричал.

Снова послышалась возня, кто-то кричал противно и тонко: «Не дам! Не дам!» Потом короткий звяк. И тот же голос: «По голове! Тарелкой!» И тишина. Рейн уснул. Спал беспокойно, вздрагивая всем телом, перебирая руками и ногами как щенок, и даже поскуливая.

***

Проснулся Рейн в своей постели, светило раннее летнее солнце. Он лежал одетый, но ботинки были кем-то заботливо сняты. Бахрейна рядом не было. Рейн вскинулся. Возле дивана Бахрейна не было тоже. Свесившись, Рейн зачем-то заглянул под диван, куда гигантский фила просто не мог поместиться. Рейн нервно подорвался с дивана, поправляя ремень и дергая ворот. Высунулся в открытое окно и успел заметить, как протискивается в лаз крупный собачий зад, чуть не вынеся на себе весь шаткий забор.

– Ба-ахрейн! – гаркнул хозяин, и фила, поджав уши, что,несомненно, свидетельствовало о том, что он услышал, но сделал вид, что нет, и виновато спрятав хвост, все же угайдал в соседние дворы.

– Вот мерзавец, – засмеялся Рейн. Иногда с Бахрейном такое случалось. Но долг и ответственность требовали у хозяина быть рядом со своим четвероногим другом, поэтому Рейн подхватил поводок, прошел через каминную комнату, отметил, что все следы вчерашнего ужина убраны.

Спускаясь по лестнице уже посвистывал, и, прошагав в парадный зал, увидел, как в выставочном гробу, открытом для обозрения посетителей, лежит, сложив руки на груди, строгий маленький Микаэль.

Рейн хотел гаркнуть на бестолкового Микаэля, перешедшего уже всякие границы: «Микаэль, тебя убить мало!» Но опытным взглядом детектив уже понял то, чему мозг пока отказывался верить: кто-то сделал это с Микаэлемдо него. Тут до него дошло, что Бахрейн не мог открыть двери сам. Кто-то его выпустил. Рейн посмотрел на маленького музыканта, задвинул крышку и поспешил к двери. Замок был закрыт. Первым побуждением было выскочить и бежать за собакой. Но детектив в Рейне завелся с пол-оборота и заставил быстро-быстро осмотреть дом: кладовки, комнатки, окна, двери, выглянуть на чердак – никого. Никаких следов борьбы и прочего. Аккуратно, носовым платком, чтоб не стереть отпечатки, если они есть, Рейн открыл дверь и вышел на заднее крыльцо. В заросшем саду вилась примятая дорожка лебеды, она вела прямо к лазу. Рейн продрался по колючкам рядом с тропкой. Потом посмотреть следы, потом. Он уже наклонился к лазу, раздумывая, проползти или вернуться и обойти вокруг, как из дома прозвучал короткий резкий звяк медных тарелок одна о другую, и понесся выше-выше, вылетел из кривой каминной трубы и упорхнул в небо, туда, где как бывает ранним летним утром, стояло солнце и одновременно бледнела круглая луна.

Рейн вздрогнул, ему вдруг радостно показалось, что ничего не было, что это Микаэль решил подшутить над ним и теперь лупит в свои чертовы тарелки. Рейн через колючки и лебеду, забыв про следы, побежал к дому, теряя незашнурованные ботинки, запутался, в какую сторону открывается дверь, ворвался в парадный зал, но там все было по-прежнему и тикали безнадежно отставшие часы, отсчитывая ненужное теперь Микаэлю время.

Рейн не позволил себе испытать чувства. Он был детектив, хоть и в отставке, холодный рассудок и стальные нервы. Хотя… такое случалось с ним впервые, он не должен был начинать расследование, так же как хирург не должен делать операцию близкому человеку. А Микаэль, как удивленно отметил детектив, стал ему почему-то близок. Какие-то два дня, «мы от дедушки», практически семейные ужины и то, что Рейн проявил заботу о музыкантах, доверчиво к нему потянувшихся, сделали свое дело, Рейн принял их в свою стаю, долгое время состоявшую из двоих: его самого и верного пса.

Но делать было нечего, других детективов в обозримом пространстве не было, время не медлило, и Рейну почему-то хотелось самому довести дело до конца, будто это чем-то могло помочь бедному Микаэлю.

Он промаршировал через переднюю дверь, увидел перед крыльцом черный мерседес, строго приказал Ли Ти и удивленному малышу никуда не уходить, сидеть в машине и ждать приказаний, и направился, обойдя забор к лазу. Осмотрел его, подкоп был большой, на мягкой земле видны следы исполинских когтей и там, где Бахрейн протискивал через подкоп пузо, земля была выглажена, в нее вдавлены единичные рыжие шерстинки. Больше в подкопе ничьих следов не было. Но… на заборе, строго над лазом, зацепившись за щербатую доску висела, развеваясь на ветру длинная зеленая нитка. Нитка от костюма Микаэля.

Рейн пошел по следам. Город опять поменялся. На месте белых кирпичных пятиэтажек стояли желтые оштукатуренные двухэтажные дома под высокими шиферными крышами. Но Рейн уже начал привыкать к постоянно меняющемуся городу и ориентировался вполне нормально. Как галчата то тут, то там из двухэтажеквыглядывали их беспокойные жильцы и переговаривались прямо из окна в окно. Женщина с подоткнутым передником вынесла полный таз стиранного белья, подпирая его крутым бедром, отработанным движением опустила палку, подпирающую веревки и начала развешивать белье. За ней высыпали мал мала меньше и покатились горохом наперегонки занимать место на скрипучей качели.

Рейн краем мысли отметил, что в двухэтажном городе сушка белья как будто основное занятие, столько ему уделяется времени и места, и заблудился в рядах бесконечных хлопающих белых полотнищ, и пока выбирался, окончательно потерял след.

Солнце поднималось все выше, пора было возвращаться. Потный, раздосадованный Рейн повернул назад. Его мучило беспокойство за Бахрейна, но он чувствовал своим детективным нюхом, что Бахрейна в ближайших дворах нет, и искать его – тратить время зря. Нога за ногу он поплелся к дому, но чем ближе подходил, тем больше включался в нем профессионал. Голова поднялась выше, пузико выпятилось, в глазах появился блеск. Подойдя к черному мерседесу, он скомандовал:

– Малыш, марш наверх, можешь почитать газеты, – малыш-Солнце глянул удивленно, обернулся за поддержкой к матери, та кивком утвердила приказ. – Ли Ти, пройдемте со мной.

Ли Ти снова кивнула, соглашаясь, поправила косички, выскользнула из кабины. Детектив и Ли Ти зашли в зал, прошли мимо скорбного вместилища тела Микаэля, Рейн заставил себя не смотреть на него, зафиксировал, что Ли Ти и глазом не повела в сторону их выставочного экспоната, проводил взглядом карабкающегося по лестнице малыша, молча указал на смежную комнатушку, царство Фарида и Ульмаса.

В комнате крепко пахло сандалом и Рейн открыл окно. Предложил Ли Ти единственный свободный табурет, сам сел на подоконник, против света, по всем правилам детективного искусства.

– Что случилось, Андре? – спросила Ли Ти.

– У меня к вам несколько вопросов, – произнес Рейн вводную детективную фразу. После этой фразы люди обычно подбираются и строжатся, но с Ли Ти этот номер не прошел. Она сидела так же свободно на грубой табуретке, как в мягком кресле в каминной комнате. Даже тревога ушла из ее раскосых глаз. Она будто доверилась ему, его праву вести и задавать вопросы.

– Спрашивайте, я готова, – произнесла она царски, так что Рейн немного смешался, но быстро взял себя в руки.

– Во сколько вы вчера ушли из моего дома?

– Почему вы спрашиваете об этом? – моментально вскинулась Ли Ти. От ее покорности не осталось и следа. – Мужчины не задают женщинам такие вопросы. Вы полагаете, что я оставалась у вас до утра?

– Я задаю такие вопросы потому, что вчера вечером или сегодня ночью кто-то убил в моем доме маленького музыканта Микаэля и закрыл за собой дверь.

Ли Ти не начала падать в обморок, причитать и вопрошать: «Как так? Не может быть». Она деловито спросила:

– Где он? Можно посмотреть?

Рейн подумал: неужели попадание с первого раза? Ему вдруг пронзительно жалко стало себя, очень не хотелось, чтобы это была Ли Ти. Поэтому он попытался пригасить свое опытное знание дилетантским «а вдруг» и повел Ли Ти в большой зал. Приоткрыл тяжелую крышку, сам смотреть не стал. Ли Ти заглянула, выдохнула:

– Да, вижу.

Сверху раздался недовольный голос малыша-Солнце:

– Ма, я все газеты перечитал, что делать?

– Книжки читай, – поспешно крикнул Рейн и закрыл крышку.

– Тут только Крим Листика какая-то.

– Читай, господин Рейн разрешает, – крикнула наверх Ли Ти.

И Рейн поразился, что ее голос совсем не дрогнул.

– Будете признаваться? – спросил Рейн, и голос его все-таки предал, сорвался с середины в сип.

– Нет, – покачала серьезно головой Ли Ти. – Задавайте ваши вопросы.

И пошла впереди него в комнату. Рейн потопал следом, откашливаясь, чтобы привести в берега голос, наблюдая прямую спину Ли Ти, то ли оскорбленно-гордую, то ли закаменевше-виноватую. Ли Ти обогнула табурет и села на подоконник, Рейн затоптался рядом:

– Итак, продолжим, – сказал он вводную детективнуюфразу номер два и почувствовал, что вполне овладел собой. – Во сколько вы вчера ушли из моего дома?

– В двенадцать.

– Это точное время?

– Да, точное, я посмотрела на часы, когда Дональд завопил: ого, уже двенадцать, деткам пора баиньки.

– Это он про вашего малыша?

– Это он про Микаэля.

– Почему про Микаэля?

– Он вел себя как ребенок, дулся, скандалил, привлекал внимание. Говорил какие-то непростительные речи.

– Что за речи?

– Я не помню.

– Постарайтесь вспомнить.

– Нет.

– Хорошо, итак, вы ушли в двенадцать.

– Да, Солнце спал, Микаэль вызвался помочь отнести его до машины. Но в этот вечер словно черт во всех вселился.

Ли Ти задумалась, но потом решительно продолжила:

– Наш маленький добрый Микаэль сказал так: раз уж у тебя нет мужчины, который может тебе помочь донести ребенка, так уж и быть я помогу. И мило улыбнулся.

У Рейна пробежали мурашки, столько в голосе Ли Ти было боли и скрытой под ней ненависти.

– Хорошо, что не слышал Дональд, он болтал в это время с Ниссе. А Рейнальд сказал: я сам отнесу.

– Так и сказал?

Ли Ти потупилась.

– Ли Ти, как он сказал? Я все равно опрошу всех и узнаю.

– Он сказал: убью гаденыша, – Ли Ти вскинула голову с заблестевшими глазами. – Это не Рейнальд, он хороший. И Микаэль не виноват, что сказал такое. Его, наверное, довели за этот вечер. Его как-то зло дразнили, ему, наверное, было плохо.

– Понятно, – сказал Рейн, поставив жирный плюс напротив имени Рейнальд. – Дональд точно не слышал?

– Я не знаю, – Ли Ти смотрела куда-то в угол, где ничем непримечательный пол встречался с ничемнепримечательной стеной. Рейн поставил плюсик напротив Дональда.

– Всё? После этого вы ушли?

– Да. Рейнальд взял Солнце и мы пошли. Микаэль сидел на лестнице, внизу на ступеньках, и отвратительно играл на губной гармошке. Просто мерзопакостно. Как вы все не проснулись, не знаю. И не подвинулся, когда мы проходили. Я позвала его тоже уйти, предложила подвезти, но он не пошел.

– Рейнальд проводил вас до машины?

– Да. До машины. Еще подождал, пока я сяду, прогрею двигатель и тронусь. А то было немного страшновато.

– Страшновато, Ли Ти?

– Да, там почему-то прогуливалась женщина…

– В черном платке?

– Да. Ночь, темно, и она… не спеша… вся черная, и платок по глаза надвинут, будто солнце светит.

В зале послышались шаги, Рейн и Ли Ти вздрогнули, как застигнутые на месте преступления. Ручка двери повернулась, и Рейн мячиком выпрыгнул вперед, закрыв собой Ли Ти. В комнату потянуло запахом сандала, и Рейн мгновенно расслабился, прежде даже, чем увидел спиральнозавитых яркозубых Фарида с Ульмасом.

– Ли Ти, идите наверх. Парни, заходите. Ли Ти, у нас есть табличка «закрыто»?

– Есть, – пискнула Ли Ти и потянула с подоконника угретую табличку.

– А, ага, – сказал Рейн. – Парни, ждите здесь.

Ульмас и Фарид переглянулись и взялись за лопаты. Рейн пошел с табличкой к центральному входу, Ли Ти потянулась следом.

– Идите наверх, Ли Ти, – чуть мягче повторил Рейн. – Читайте там Крим Листику, делайте, что хотите. Никуда не уходите.

– Я завтрак сделаю, хорошо?

– Хорошо, Ли Ти, делайте.

Так в начале второго рабочего дня Рейн повесил на дверь табличку «закрыто», поправил, вздохнул и пошел к Фариду с Ульмасом.

– Во сколько вы вчера ушли? – приступил он к допросу, перекрывая звук бруска о металл.

Парни прервались, синхронно пожали плечами и снова заширкали.

Рейн задавал им вопросы снова и снова, они останавливали работу, смотрели на него внимательно и доброжелательно, и вновь возвращались к своим делам.

– Пошли за мной, – скомандовал им Рейн.

Они с готовностью отложили инструменты и двинулись за ним гуськом как за мамой-уткой.

– Смотрите, – открыл он им крышку выставочного образца, чтоб как-то вразумить. – Видите, это Микаэль. Кто-то с ним сделал это. Я должен разобраться.

– Непревзойденно, – присвистнул Фарид, округлив горячие глаза.

– Не умрет, – подытожил Ульмас спокойно.

– Какой там не умрет, что вы несете? – вызверился Рейн. – А это что по-вашему?

Парни опять пожали плечами, перекинули во рту жвачку справа налево и гуськом один за одним спокойно пошли работать.

– Уфф, – утер пот Рейн. – Что за народ.

Центральная дверь затряслась под ударами.

– Ше-эф!! Шеф! Что случилось?!! – громоподобно заорали оттуда. Закрытая дверь поползла в сторону, и под веревку распяленной таблички полез как медведь здоровенный Дональд. – Па-ачему закрыто, шеф? – чуть не скулил он. – Я все починю, все починю, – причитал он, протягивая вперед руки и отчаянно как автомобильными дворниками размахивая открытыми ладонями. – Не волнуйтесь, шеф.

Он еще что-то кричал, но Рейн отключил звук и, подводя черту под разговором с Ли Ти, даже мысленно он не хотел называть это допросом, подумал такую мысль: значит, Микаэль оставался в доме с Рейнальдом и Дональдом, и Ниссе, и, да, дедушкой. И напротив имени Дональда стоял у Рейна синий плюс.

– Успокойтесь, Дональд, пойдемте поговорим.

Дональд закрыл рот, кивнул, приставил дверь ко входу, и виновато встал, свесив огромные руки и светлую курчавую бороду.

«Хоть бы это не был не Дональд», – вдруг подумал Рейн, нарушая детективный кодекс: не испытывать эмоций, не иметь предубеждений. «И не Ли Ти», – тут же быстро добавил он, как будто это могло помочь.

– Где ж нам с вами поговорить, Дональд?

– А может лучше с Рейнальдом?

– Почему с Рейнальдом?

– Он лучше все объясняет.

– Сначала с вами, Дональд, потом с Рейнальдом.

– Я не умею объяснять, шеф, – голубые честные глаза Дональда говорили то же. Он глазами, поднятыми плечами, прижатыми локтями, разведенными запястьями, открытыми ладонями пытался донести эту мысль Рейну.

«Толку не будет», – подумал Рейн.

– А где Рейнальд?

– Я здесь, – загудели из-за приставленной двери, и в просветах между дверным полотном и косяками замелькалачья-то тень.

– Идите сюда.

Рейнальд постучал:

– Тут написано «закрыто».

Рейн обреченно махнул рукой, Дональд пошел открывать. Рейнальд кончиками пальцев приподнял половик, стряхнул с него щепки от выломанной двери, постелил, вытер ноги и вошел.

– За мной, – повел их Рейн, заглянул по дороге в боковушку. – Парни, никуда не выходите, будьте здесь.

Фарид с Ульмасом что-то мастерили: приколачивали один какой-то длинный шест, по виду совсем бельевой, к другому. Шесты упирались то в стены, то в потолок, пружинили, парни пыхтели и на Рейна внимания не обратили. – Вот и хорошо, – сказал им Рейн, будто был тут главным, и повел музыкантов к задней двери.

– Во дворе поговорим. Прошу, – махнул он Дональду.

Тот нервно дернул дверь не в ту сторону, выдрав очередное дверное полотно к черту.

– Однако, – удивился Рейн.

– Он волнуется, – перевел Рейнальд.

– Починю, – убито пробормотал Дональд.

– Почините, почините, не переживайте, Дональд, – Рейну и жалко его было, и одновременно он представлял, что такими ручищами мало того, что можно вытрясти дух из тщедушного Микаэля, так наверное можно скрутить в бараний рог и детектива, вместе со всеми его приемчиками.

Сели на крыльцо. Из раскуроченных дверей приятно тянуло сквозняком. Светило солнце, кружили над заросшими розовыми кустами бабочки. Рейн вспомнил, как мечтал проводить свои утра за завтраком на балконе, любуясь ухоженным садом, и приступил к допросу.

– Итак, – сказал он любимое детективное слово.

Тут сверху на него слетел бумажный самолетик и клюнул в нос. Дональд и Рейнальд мгновенно вскочили, защищая шефа от неведомой опасности, замахали руками как ветряными мельницами, так что слетела с детектива любимая светлая шляпа.

– Ой! – раздался сверху голос малыша-Солнце.

Рейн поднял с колен самолетик, расправил. На его бумажных крыльях было написано: «Состав преступления. Преступление состоит из следующих частей. Субъект – тоткто совершил преступление. Объект – тот над кем совершено преступление. Объективная сторона – то как фактически совершено преступление. Субъективная сторона – психологические причины, мотивы, по которым субъект совершил преступление».

– Лиии Тииии!!! – протяжно завопил Рейн.

– Что? – на балкон над их головами выскочила Ли Ти с кухонной лопаткой в руках. – О, боже, Солнце, ты что делаешь? Извините, господин Рейн. Пошли немедленно в дом.

Солнце зашло за облако. На крылечке мгновенно стало приятно, не жарко.

– Я починю, шеф, – Дональд вытащил самолетик из рук ошарашенного от потери любимой книги Рейна. – Починю.

Разгладил листок ручищей:

– Лучше новой будет.

– Не переживайте, он может, – сказал босолицыйРейнальд. – Все хорошо будет.

– Я не переживаю, – прошептал Рейн. – Кхе, – прочистил осипшее горло. – Итак, садитесь.

– А где Микаэль? – вдруг тоскливо спросил Дональд, и они с Рейнальдом закрутили по сторонам головами. – Он уже должен был прийти.

Рейн посмотрел на огромный лаз под забором, будто ожидал, что Микаэль вылезет оттуда. В лазе показалась голова в черном платке. Резко потемнело, смолкли птицы, застыли в полете бабочки, розовые кусты, отклоненные ветром, так и замерли недвижимы.

– Я ижжвиняюшь, – сказала женщина. – А вы шегодняоткрываться не будете?

– Нет, – сказал Рейн без голоса. – А вы еще с одним мужем пришли?

– Нет, – сказала голова. – Я хотела вам благодарношть в книгу благодарноштей запишать.

– Спасибо, – ответил Рейн вежливо. – У нас пока нет такой книги. Зайдите к нам, там открыто с той стороны, где написано закрыто. Поднимайтесь наверх. Ли Ти вас завтраком накормит.

– Меня? – прошипела женщина, хоть в слове не было ни одной шипящей. И все же добавила. – Шпашибо.

Ее тень промелькнула в штакетинах ветхого забора и исчезла за углом. Рейн ни на минуту не верил, что она зайдет позавтракать, но крикнул наверх:

– Ли Ти, кофе и яичницу с беконом приготовьте, пожалуйста. К нам гостья.

– Итак, – сказал он в третий раз, почувствовав, что если не начнет сейчас, не начнет никогда.

– Что-то случилось с Микаэлем, я знаю, – сказал Дональд, хлопая с силой себя кулаком по груди, чуть не оставляя вмятины.

– Он очень волнуется, – перевел Рейнальд.

– Да, это я виноват, – сказал Дональд.

«Все-таки Дональд», – устало подумал Рейн. – «Ну как же ты так, Дональд», – тосковал он, окидывая взглядом фигуру добряка-гиганта.

– Рассказывайте, Дональд, – почти ласково попросил он и поймал себя на том, что хочет заткнуть уши, только бы этого не слышать.

– Да пусть Рейнальд расскажет, – сказал Дональд, отступая за спину товарища и по бороду заливаясь краской.

– Хорошо, рассказывайте Рейнальд, – махнул рукой Рейн, подумав, что такого расследования у него еще не было.

Рейнальд не стал ломаться. С привычным видом он выступил вперед, проскользил двумя пальцами по своему босому лицу, будто там была борода и начал:

– Я проводил Ли Ти, подождал, пока она уедет…

– …потому что там слонялась зачем-то вот эта черная женщина, – добавил Дональд.

– А вы откуда знаете, что она там была? – сразу поймал его Рейн. – Окна каминной комнаты выходят на другую сторону.

– Эт я ему рассказал, – объяснил огромный скрипач.

– Это он мне, – подтвердил Дональд.

Рейн почувствовал, что начинает сходить с ума от них от всех, ухватился за свое любимое детективное слово:

– Итак…

– Итак… – подхватил Рейнальд, – я проводил и пошел в дом.

– Итак… – добавил Дональд, – а Микаэль сидел внизу на лестнице.

– А вы-то об этом откуда знаете? – Дональда было легко ловить, как огромную рыбу в мелком пруду.

–– Итак… – разъяснил Дональд, – он так пилил на своей губной гармошке, что мне все время хотелось убить его.

«И вы его убили!» – хотел закричать Рейн, но побоялся вспугнуть и сказал только:

– И? – потому что «итак» говорить уже боялся.

– И… он перевирал всю музыку, которую мы втроем играли когда-либо.

– И… он это нарочно, потому что у него абсолютный слух, – произнес Дональд гордо. – И он у нас лучший. Был.

– Был?! – победоносно, чувствуя отвращение к самому себе, выкрикнул Рейн.

– Ну да, был, – опустил буйну голову Дональд, и, поглядев на него, опустил и Рейнальд. – Он не пришел сегодня, и, значит, он так обиделся на нас, так, что лучше бы мы его вчера убили…

– Убили? – переспросил в образовавшейся тишине Рейн. – Пошли за мной.

– Андре, – раздался сверху быстрый женский шепот. Над ним сильно перегнулась через перила Ли Ти. – Андре, вы уверены, что наша гостья будет что-то есть?

– Нет, – честно сказал Рейн, потому что был не уверен. – За мной.

Отставив в сторону выломанную дверь, наверное, в сотый раз за сегодня вошел в парадный зал. Уже почти привычно открыл крышку, даже не прикидывая мысленно, сладит или нет с двумя гигантами.

Он не смотрел на Микаэля, он смотрел на Дональда. Быстрые слезы бежали по его лицу, путаясь в бороде и капая на белую рабочую рубашку. Рейнальд смотрел на товарища, морщил лицо, но плакать видимо не умел, потому что насухую тер рукой под глазами, и туда-сюда гонял покрасневший нос. Рейн закрыл крышку.

– Ну? – спросил отставной детектив.

– Ну… скажи Рейнальд, – попросил Дональд, глотая частые слезы.

– Ну… я вернулся в дом, – пробубнил Рейнальд как будто носом, – там сидел Микаэль, переигрывая нашу музыку.

– Ну… на какой-то отвратительный манер, словно задом наперед, – не выдержал Дональд мокрым голосом.

Рейн уже немножко устал это слушать.

– Дальше, – попросил он.

– Я поднялся наверх. Дональд беседовал с Ниссе.

– Мы говорили о простокваше, – часто закивал Дональд.

– О, господи, – не удержался Рейн. – Дальше.

– Дальше мы стали собираться домой. Вы спали. Мы хотели перенести вас в спальню, но ваш пес зарычал, не дал даже дотронуться до вас.

– Дальше господин Рейн сказал, не трогать вас. Чтобы вы так и спали в кресле.

– Дальше мы с Дональдом пошли вниз.

– Дальше Ниссе остался, чтобы подождать, пока дедушка докурит свою головешку, и проводить его до шкафа.

– Дальше мы спустились, сказали Микаэлю, чтоб он перестал ломаться, что пора уходить.

– Дальше он начал все-таки ломаться, но Ли Ти ему сказала ему…

– Ли Ти?? – обмер детектив. – Откуда там взялась Ли Ти?

– Зачем ты это сказал? – упрекнул Дональда Рейнальд.

– Зачем я это сказал? – спросил себя Дональд в ужасе, и начал заталкивать в рот бороду, будто хотел проглотить ее вместе со словами.

– Ли Ти! – снова закричал детектив.

Ли Ти показалась в этот раз на лестничной площадке.

– Идите сюда.

Ли Ти нервно обернулась назад, растрачивая восточное спокойствие, громким полушепотом , вытянув шею, забормотала:

– Я не могу… Там гостья… Солнце…

– Ну хорошо, – гаркнул взбешенный детектив. – Отвечайте оттуда. Пусть все-е слушают.

Он широко обвел рукой присутствующих, из которых, тем не менее, слушать не собирался никто. Дональд продолжал истово уничтожать свою бороду, Рейнальд испуганно смотрел на него. Фарид с Ульмасом за дверью сражались с шестами: слышно было гортанное гиканье и хлопанье хвостом по стенам неукрощенных диких шестов.

– Дорогая вы наша, Ли Ти, – произнес со свистом сквозь стиснутые зубы Рейн, хотя во фразе не было ни одной свистящей. – Вы скрыли от следствия, что вчера вернулись в дом. Отвечайте! Немедленно!

– Я вернулась, – немедленно ответила, чтобы не злить грозного шефа, Ли Ти, и закрыла лицо фартуком.

– Перестаньте ваши женские штучки! Опустите подол, то есть, черт побери, фартук, фартук свой опустите! И отвечайте!

– Я отвечаю, – сверкнула мокрядью глаз Ли Ти.

– Вот и отвечайте. Почему вы сразу не сказали мне, что возвращались еще раз?

– Я думала, это несущественно, – соврала Ли Ти.

Рейн заскрежетал зубами:

– Точно, ну точно! Отвечать на мои вопросы! Ни о чем не думать. Думать за вас буду я! Ясно?!

Ли Ти испуганно кивнула сверху, Дональд с Рейнальдомкивнули друг другу. Рейн открыл дверь боковушки, рявкнули туда:

– Ясно?!

– Непревзойденно, – отозвался Фарид, сидя верхом на почти укрощенном шесте.

И Рейн не стал слушать, как Ульмас в прыжке с подоконника на второй шест, застрявший из угла в угол поперек комнаты, выкрикнет свое:

– Не умрем!

Тут Рейн почувствовал, как ему стучат по плечу жесткие пальцы. Он обернулся. Сверху в лицо ему смотрело строгое, почти иконописное лицо Дональда:

– А вот кричать на нее не надо, – коротко и доходчиво произнес он, подкрепляя речь взмахами кулака, размером с молот.

– Он очень сердится, – по привычке перевел Рейнальд.

Но Рейн это понял и без него.

– Дональд, не надо, – полетела сверху Ли Ти, двумя руками уперлась в грудь Дональда, пытаясь отодвинуть его от Рейна. – Андре не хочет плохого. Я все скажу.

– Я виноват, – продолжал рокотать Дональд. – Ясно вам? Я. Я один.

– Ты не виноват, не виноват ты, – причитала Ли Ти. – Все из-за меня. Это я все.

– Если разобраться, то виноват я, – брякнул тут Рейнальд. И все разом замолчали и обернулись к нему.

Рейнальд медленно потянулся рукой к затылку и удивленно почесал.

– Мда. Начнем сначала, – повелел Рейн. – Ли Ти.

– Да, я готова. В 12 мы с Рейнальдом спустились по лестнице. Микаэль сидел внизу. Я позвала его подвезти, он отказался. Я завела машину и уехала. Видела, как Ренйнальд вернулся в дом. По дороге подумала, что Микаэля надо все же забирать. Что-то разладилось у него вчера. Я отвезла Солнце домой, уложила в комнатке вахтерши, чтоб присмотрела, если что, и вернулась. Села с Микаэлем на ступеньку. Разговаривать с ним было невозможно, он пилил на гармошке, и пытался всех окончательно вывести из себя. Потом сверху спустились Дональд с Ренйальдом. Они сказали Микаэлю, хватит ломаться, пошли домой. Но он сказал, что домой ему в один дом идти еще рано, а в другой уже поздно, что в этом зале чудная атмосфера, и он еще поиграет. Сказал, что у него в запасе пятнадцать чудных мелодий, и пока он не переиграет их все, никуда не пойдет.

Дональд с Рейнальдом напряженно прислушивались, потом синхронно покивали: да-да, так все и было.

– Я сказала ему, – Рейн поймал себя на том, что так же напряженно прислушивается и очень хочет покивать, – я сказала ему потихоньку на ухо: Микаэль, пойдем ко мне.

Рейн тяжко засопел. Дональд с Рейнальдомудовлетворенно кивнули.

– И часто вы его приглашали к себе, Ли Ти? – спросил Рейн и не совсем по причине детективного расследования.

– Нет, совсем нет, – тряхнула косичками Ли Ти. – Раза два, когда у него были проблемы с Марией и Мариам. Он ночевал у меня на балконе, тихо, как голубь, – засмеяласьЛи Ти. – И к утру обычно и Мария, и Мариам уже глядели в окно моего балкончика и что-то там ему ворковали. И потом он через перила, и уходил с ними, и все опять было хорошо.

– На каком этаже вы живете, Ли Ти?

– На третьем, а что?

– Ничего, все нормально.

– Ну, у них вот так, Андре, у них вот так…

Рейн внимательно посмотрел на Ли Ти и кивнул, и не поднял головы:

– Дальше.

– Микаэль сказал: нет. Сказал громко: нет, не пойду к тебе. Дорого за ночлег берешь. Переночую в известном доме возле вокзала. Дешевле будет и приятней.

Ли Ти спрятала лицо в ладонях:

– Я дала ему пощечину.

Открыла лицо:

– Он не хотел. Он – хороший. На него нашло.

– Дальше, – жестко сказал Рейн.

– Все. Он прижал руку к щеке, – и Ли Ти прижала ее тоже. Дональд с Рейнальдом повторили ее жест. – Сказал: пойду попрощаюсь с Ниссе. И поскакал наверх как воробушек.

Она всхлипнула:

– Я ушла. Больше я его не видела. Живым не видела, – поправилась она.

– Вы? – обернулся Рейн к музыкантам. Они смотрели одинаково жалостливо на Ли Ти, одинаково прижав здоровенные пятерни к лицам. Только у Дональда сквозь растопыренные пальцы лезли белые кудри бороды, а у Рейнальда проглядывала полыхающая красным щека.

– Что сделали вы, отвечайте? – без сантиментов произнес Рейн, и был он так строг и детективен, что даже пуговка его носа будто удлинилась и заострилась наподобие великих сыщиков прошлого.

Ни Дональд, ни Рейнальд не заметили этого, не отвечали, поглощенные сочувствием к Ли Ти. Они плавали в этом сочувствии, погружаясь все глубже и глубже, пока бесцеремонный детектив не дернул их за рукав:

– Э-эй, Дональд, Рейнальд. Отвечайте, что было потом.

– А, – очнулся Дональд, сказал пусто и безэмоционально. – Я не умею говорить. Я люблю Микаэля и люблю Ли Ти. Хорошо, что в этот момент рядом был Рейнальд. У меня слишком сильные руки, – и он посмотрел на свои ладони как на чужие. – Скажи, Рейнальд.

Рейнальд так же жалостливо, как прежде на Ли Ти, смотрел на огромные руки товарища. Оторвался от зрелища, крякнул, сказал нехотя:

– Я придержал Дональда. У меня тоже сильные руки.

Он поднес почти к глазам раскрытые ладони, поразглядывал бугры и впадины, чуть пошевелил сильными пальцами. Дональд уважительно смотрел на руки товарища.

– Я сказал Микаэлю: ты плохой человек. Ты не будешь больше с нами играть. Уходи. Он сказал: я рад, вы – плохие музыканты. Пойду попрощаюсь с Ниссе, и пошел наверх. Больше мы его не видели. Живым не видели.

Дональд считывал с губ Рейнальда его слова, как глухонемой, беззвучно повторял.

– На самом деле он хороший.

– Хор-роший, – повторил губами Дональд.

– На него просто что-то нашло.

– Нашло, – прошелестел без громкости Дональд.

– Все, – сказал Рейн. – Я понял. Я готов сказать, кто убил Микаэля.

– Подождите! – раздалось от раскуроченной двери в сад. Все оглянулись. От подкопа к ним трусил лапа за лапу огромный Бахрейн, а за ним кряхтя и пыхтя лез…Ниссе.

– Подождите! Я иду!

Ниссе вытянулся весь, только застряла нога, и он дергал-дергал башмак. И Бахрейн остановился и ждал его. И при виде друга у Рейна тепло стало на сердце. Все же он очень волновался за своего пса.

Ниссе выдернул ногу без башмака, встал на колени, еще сильней пыхтя, запустил руку по плечо в лаз, и все копошился там, а все ждали и ждали. Наконец он достал ботинок, начал вытряхивать из него землю, ворчал, тянул шнурок, затянул узел:

– Сейчас-сейчас, подождите.

Пыхтел, распутывал тугой узелок, плевался, обулся, выпрямился, весь красный от проделанных упражнений, махнул им:

– Иду!

Бахрейн пошел по тропинке к дому, виляя крупом, а следом шел Ниссе, чуть прихрамывая и крутя усами то вправо, то влево, чтобы они встали на место, а за ними из подкопа вылезла Нюся, наглая серая кошка, и пристроилась в хвост.

Все молча стояли и ждали. Бахрейн подлез головой под руку хозяина. Тот потрепал его по любимой шишкастой башке. Бахрейн засветился взглядом и распустил по мордеулыбку.

Следом подковылял Ниссе, балансируя усами:

– Стойте. Один Бахрейн, умница, догадался за мной сходить. Не упустили хоть время, стойте.

Все и так стояли. Застыл Рейн с Бахрейном, доходящим ему почти до пояса, застыла Ли Ти, чуть наклонив голову набок, замерли Дональд с Рейнальдом, сверху вниз глядя на происходящее, замерла великолепная плюшевая мышка возле балясины лестничного марша.

Распахнулась, хлястнув о стену, дверь боковушки и оттуда с шестом наперевес как прыгуны, собравшиеся прыгать тандемом, вышли Фарид с Ульмасом. Шест был бесконечным, он тянулся и тянулся, и Рейн понял, что трудолюбивые Ульмас с Фаридом соединили их два огромных один за другим.

– Вот молодцы парни, толковые ребята, – похвалил Ниссе.

Толковые ребята горячо засветились зубами и глазами.

– Давайте его сюда, давайте.

Он протянул руки, как к любимому младенцу. Парни подошли ближе, и Ниссе уцепился за шест посередине, будто они собрались прыгать уже втроем. И таким манером, странной длинной шестиножкой, вышли через поломанную дверь в сад. На крыльце сидела серая Нюська и нагло вылизывалась. Бахрейн делал вид, что никакой кошки не существует.

– Кыс-кыс, детка, – позвал Ниссе. Подхватил ее поперек пузика и поднял. – Давай, кысонька, поработаем.

Он достал из кармана, засунув руку чуть не по локоть, старорежимную авоську, покрутил глазами по сторонам. Фарид с готовностью расстегнул и выдернул из рабочих штанов ремень, протянул Ниссе. Тот кивнул с благодарностью.

– Непревзойденно, – сказал он Фариду. И тот расплылся в улыбке.

Ниссе передал авоську и ремень Ульмасу. Тот, не задавая вопросов, ловко привязал ремнем авоську на конец шеста. Ниссе подмигнул ему:

– Не умрет.

И Ульмас присоединил свою белозубую улыбку к свету солнечного дня.

Ниссе сентиментально чмокнул Нюську в серую макушку, пошевелил усами и вложил кошку в авоську. Он поднял шест вверх, высоко-высоко, и ни Фарид, ни Ульмас не пытались ему помочь. Рейн дернулся вперед подхватить-придержать, но Дональд положил ему тяжелую руку на плечо, шепнул:

– Он сам. Не надо.

Покачиваясь и упирая шест себе в живот, Ниссе стоял посреди дворика и шест доставал почти до неба.

Ниссе шевелил усами в зенит, будто к чему-то принюхиваясь. Высоко в чистом небе что-то громыхнуло, как медные тарелки одна о другую, и Ниссе решительно шагнул в сторону тополя, росшего совсем рядом с домом, и с которого не далее как позавчера сорвал Рейнальд ветку для своей скрипки.

Кошка Нюська в авоське напряглась и… ох, сцапала лапами птичку, маленького взъерошенного воробушка.

– От так, – удовлетворенно крякнул Ниссе.

Перехватывая руками, спустил шест, подхватил свою любимицу:

– Вот, ну молодец же, молодец, – принял у нее из лап птичку. Причем ни воробей не пытался вырваться и улететь, ни кошка не делала ни малейшей попытки удержать и тем более сожрать.

– Держи, – передал Ниссе воробья Рейнальду. Воробушек потерялся в огромных ладонях Рейнальда, сложенных аккуратно ковшиком трехкубового экскаватора.

Ниссе снова чмокнул кошку в макушку, как рыбак плюет на наживку, и снова закинул в зенит.

Так же как и в прошлый раз немного покачался, шагнул к дому, кошка потянулась к неприметному гнездышку, свитому в воронке водосточной трубы, той самой, что позавчера выломал здоровяк Дональд себе на саксофон. Нюська нырнула мордой в гнездо, крепко и осторожно подхватила и держала яйцо в зубах, пока Ниссе не спустил ее:

– Держи, Дональд.

Дональд принял яйцо в ладони, по-видимому, не доверяя аккуратности своих пальцев.

Тут из-под руки Рейна сорвался Бахрейн.

– Куда? – закричал Рейн.

– Спокойно, – придержал его рукой Ниссе.

Ульмас с Фаридом перехватили шест и принялись расщеплять его надвое. Нюська потянулась. Бахрейн скачками, выворачивая из-под мощных лап землю, неудержимой торпедой промчался к своему лазу, покачнув забор, оперся на него, и зубами снял сверху нитку, длинную зеленую нитку из костюма Микаэля.

– Умница, мальчик, неси, – весело приказал Ниссе. И Бахрейн, закидываясь на поворотах, в несколько прыжков доскакал обратно.

– Держи, – протянул Ниссе нитку Ли Ти.

Ли Ти прижала ее к сердцу.

– Пошли.

Ниссе уверенно, будто знал, направился прямо к гробу и спокойно открыл крышку.

– Стой, – закричал Рейн. – Стой. Откуда вы знаете, что здесь? Вы оставались с Микаэлем последним, вы! Отвечайте!

Ниссе и остальные удивленно посмотрели на детектива и повернулись к Микаэлю.

– Давайте, Ли Ти, – Ниссе прищелкнул пальцами и выкинул их в сторону как хирург в ожидании скальпеля.

Ли Ти, шагнув вперед, вложила ему в руку нитку. Зеленую, цвета надежды, нитку. И Рейн увидел, как Ниссе по кругу уложил нитку на груди маленького музыканта.

– Дональд! – снова выкинул пальцы Ниссе.

«Что за шаманские обряды?!» – хотел закричать Рейн, но Бахрейн боднул его в бок, и у Рейна словно язык прилип к гортани.

Дональд не дыша передал Ниссе яйцо. Ниссе уложил его в центр круга, как в гнездо, и со всей внимательностью принял у Рейнальда воробья.

– У нашего Микаэля душа воробья, – шумно и счастливо выдохнул Дональд на ухо Рейну, чуть не сдув с него шляпу. – Я так и зна..

– Тсс, – сказала ему Ли Ти.

И Ниссе посмотрел строго, затрепетав от возмущенья кончиками усов. Дональд заткнулся на полуслове и закрыл руками рот, не доверяя своей сдержанности.

Рейн смотрел на происходящее вроде бы скептически, и вроде бы частью души как-то по-детски доверившись. В конце концов, вся атмосфера его заведения располагала к чему-то такому, чему он не мог подобрать названия. И так хотелось верить в хорошее.

Ниссе посадил воробья туда же, в круг на груди Микаэля. И отшагнул назад. И все отшагнули, как отшатнулись. И замерли. Микаэль лежал недвижим. Тикали часы. Ничего не происходило. Рейн почувствовал, что все тело его, каждая жилка напряжена, как у сделавшей стойку охотничьей собаки. Дональд оглянулся на Рейнальда. Рейнальд оглянулся на Ли Ти, Ли Ти оглянулась почему-то на Бахрейна, фила строго глянул на мышку. Мышке оборачиваться было не на кого, поэтому она выставилась на Ниссе. Ниссе покрутил усами, потом покрутил носом, повращал глазами. Ничего не произошло.

Рейн понял, что пришел его черед.

– Итак, – сказал он. – Вернемся к тому, с чего начали. Вы…

– Точно! – закричал Ниссе, подняв палец и потрясая им от избытка чувств в воздухе. – Вернемся, откуда начали. Пошли!

– Я приказываю всем оставаться на своих местах.

Ниссе посмотрел на него сочувственно, похлопал по плечу и вышел на садовое крыльцо. Дональд посмотрел наРейна сочувственно, хлопнул по плечу та, что Рейн чуть не вошел в пол. Рейнальд сочувственно, голова набок, кивнул, и, проходя мимо Рейна, добавил по плечу еще. С тех пор и без того невысокий Рейн стал еще на полсантиметра ниже, но мы ему об этом не скажем. Ли Ти, проходя, подняла руку и не смогла дотронуться до Рейна, отчего Рейн немедленно воспарил и с того мгновения меньше, чем двухметроворостым себя не ощущал.

Все столпились на крыльце. Ниссе чесал затылок, тер подбородок, смотрел за подсказкой в небо, в щелястые доски крыльца, садился на перила, вскакивал, ходил. Выбрасывая пальцы, произвел пересчет: указал на дерево, с которого сорвал ветку Рейнальд, потом на водосточную трубу, что выломал Дональд, задумчиво повел палец дальше и уткнулся в окно, отражавшее яркие солнечные блики.

Насторожил перед мгновенной догадкой усы. И понял, и сказал:

– Ха! – уже уверенно ткнув пальцем в окно второго этажа. – Парни, на стекле!

– Да, точно! – заорал Дональд приседая. – Луна! Стекло! Микаэль!

– Даа, – наслаждаясь, растянул Рейнальд и хотел еще хлопнуть по плечу Рейна, но тот вовремя увернулся. Тогда Рейнальд хлопнул Дональда, Дональд Рейнальда, Рейнальд Дональда, хлопки стали тяжелей и чаще, музыканты запыхтели воинственно.

– Э-э! Стоп, петухи! – спохватился Ниссе. – Ну-ка, смотрите, что там на стекле?

– Ничего, – вглядываясь из-под руки, сказал мгновенно прекративший военные действия Дональд.

– Ничего, только солнечные пятна, – прищурился и даже оттянул уголок века в сторону, чтобы лучше видеть, Рейнальд.

Ли Ти чуть смежила ресницы, сказала робко:

– Там на стекле птичка намазала. В центре пятнышко.

– Вот! Оно, – щелкнул пальцами Ниссе. – Парни?

Ульмас с Фаридом встали со ступенек, где между делом подбивали гвозди обветшавшего без хозяйского глаза крыльца, положили молотки, кивнули.

Фарид присллнился спиной к стене, подставил Ульмасусплетенные руки. Ульмас шагнул притоптанным сапогом на эту ступеньку, болтнулась лямка спущенного с плеча комбинезона, и Ульмас взлетел на плечи Фариду.

Ульмас потянулся, немного не достал. Фарид шагнул чуть в сторону, Ульмас зашатался.

– Осторожно! – каркнул Ниссе.

– Не умрем, – сказал сверху Ульмас и подцепил небрезгливыми пальцами пятнышко, в том месте, гдеМикаэль позавчера снимал со стекла лунные отражения.

– Непревзойдённо, – сверкнул наверх глазами Фарид.

Ульмас присел, придержался рукой за стену, пошарил ногой Фариду по пузу, уткнулся в сплетенные руки и соскочил.

– Давай, – принял в свои небрезгливые руки находку Ульмаса Ниссе.

– Фуу, – сказал Дональд. И Рейнальд покрутил носом.

Ниссе улыбнулся:

– Что поделаешь, и такая часть души есть в нашем любимом Микаэле.

Ниссе бережно положил птичью мазню туда, в круг, очерченный зеленой ниткой. И опять отступил.

Наступила тишина. Такая тишина, что казалось не слышно даже тиканья часов. Ли Ти, судорожно дернувшись, холодной рукой вцепилась в руку Рейна. Рейн пожал ее, успокаивающе. Хотя сам был как никогда далек от спокойствия. Не отрываясь, всматривался он в лицо Микаэля, темное, горбоносое, с пушистыми девичьими ресницами. И вдруг, в то мгновение, когда ему показалось, что ресницы дрогнули, наверху хлопнула дверь, и раздался самый противный голос на свете:

– Ижжвините, я не могу большше шшдать.

Все вздрогнули. У Рейна пробежали мурашки. Ли Ти открыла рот крикнуть и застыла без звука. На верхней площадке стояла женщина в черном платке и держала за руку малыша-Солнце. Хвостик малыша бойко торчал фонтанчиком, но самому ему было видно не сладко. Он изо всех сил дул щеки и морщил лицо, чтобы не зареветь.

– Я вожьму мальшика с шобой. Ваш тут много, вам хорошшо вмеште, а я одна. А малышш шлавный, будет у меня, я его не обижжу.

– Отпусти, – сказал Рейн.

– Неет. Мне шкушшно.

– Отпусти, – попросила Ли Ти сиплым полушепотом.

– Нет.

– Я не хочу с тетей, – кривя дрожащие губы, изо всех сил держась, проговорил Солнце.

– Тогда возьми меня с собой, – сказала Ли Ти. – Тебе скучно. Нам будет веселей вместе.

– О. О! – произнесла женщина, округляя рот и глаза. – Отлишно, – она протянула вторую руку Ли Ти.

Ли Ти тряхнула косичками, отпустила руку Рейна. И встала рядом со своим малышом. Чуть поморщилась и взяла женщину за руку. И выдохнула облегченно.

Рейн понял, что у него душа далеко не орла. И так страшно ему не было с тех пор, когда он связанный стоял на пиратском корабле и ему предлагали, поигрывая ножом, пройтись по доске. Он хакнул, выталкивая с воздухом остатки своей заячьей души, и сказал уверенно и громко, чтоб не было слышно, как дрожит голос:

– И меня возьмите. Со мной весело, – и показал бровями и губами, какой он весельчак-парень.

Женщина обернулась, посмотрела недоверчиво, но купилась на пухлые растянутые губы, поднятые игривые брови:

– Пошшли. Ш намии.

– Отлично, – показал два больших пальца Солнцу Рейн. – Я с вами.

Солнце заулыбался.

– А с музыкой вообще весело будет, мы тоже с вами, – сказал Дональд, не перекладывая важный разговор на Рейнальда. – До. Ре. Ми.

И три музыканта встали рядом. Огромный надежный Дональд, здоровый верный Рейнальд и маленький Микаэль, в своем слегка испачканном спереди зеленом костюме больше похожий на встрепанного попугайчика, но от этого не менее решительный.

Толкнулся мордой под руку Солнце Бахрейн. И малыш прошептал нежно:

– Медведь.

Женщина поежилась.

Покряхтев по-стариковски, и впервые оставив недвижимыми усы, прочно встал рядом с ними Ниссе. Скрипнув шкафом, выглянул осторожно любимый рейновый дедушка, и поплыл по воздуху к честной компании.

Женщина вздрогнула:

– Вштаньте подальшше пожалушта. Я не люблю пришшраков.

Фарид сказал:

– Непревзойденно, – положил инструмент, встал сбоку от Микаэля, опустив сильные, будто мгновенно заскучавшие без работы руки, и распространяя спокойный запах сандала.

Женщина посмотрела на Ульмаса, словно ожидая его вечной реплики, но он только засмеялся, стукнул последний раз по гвоздю, бережно опустил на стол молоток, и чуть враскачку, так и не подхватив спущенную лямку комбинезона, подошел и обосновался рядом с Фаридом.

– Ты должжен шкажать, – женщина оторопело смотрела на Ульмаса.

Тот застенчиво склонил голову набок и улыбчиво пожал плечами. Женщина задрожала. Черный платок сполз у нее на плечи, открывая прямые белые чуть с желтизной волосы.

Последней не выдержала мышка. Маленькая серая плюшевая мышка, вызывавшая бурное чувство умиления в груди незнавшего таких чувств пса. Мышка, застывшая в стойке возле нижней балясины, покачалась-покачалась и порскнула, мельтеша лапками, туда, где стоял милый Бахрейн.

– Мышка! – радостно завопил Солнце.

Бахрейн залаял, припадая на лапы, он никогда не был так счастлив.

– Мишшь, – заорала женщина в полном ужасе, отпуская руки Солнце и Ли Ти, подхватывая полы черного одеяния. – Мишь, мишь, – задыхалась она. – Это ушш слишком. Слишком.

Она закрыла почему-то руками уши и побежала. Побежала, не разбирая пути, стукнулась о косяк, уронила приставленные Дональдом двери, вылетела на них как на ковре-самолете с крыльца, покатилась по траве под ярким солнцем, кубарем-кубарем, черным клубком в сторону дороги, мячиком по пешеходному переходу. И за этим черным мячиком, не выдержав, сорвался Бахрейн. Он выпрыгнул из-под руки малыша-Солнца, малыш повалился назад и его подхватили руки Ли Ти и Рейна. А Бахрейн выхлестнулся с крыльца и все догонял и догонял черный литой мяч, и никак не мог догнать.

– Бахрейн! – закричал хозяин. – Бахрейн!

И пес замер посреди проезжей части, разрываясь, не в силах определиться, что перевешивает: любовь к человеку или инстинкт, повелевающий ему обязательно догнать исчезающий черный мяч.

Он стоял посередине дороги, тяжело дыша, и город стремительно менялся вокруг него.

Пролетали скользкие цветные капсулы, из глянцевых кабин люди показывали пальцем на красавца-филу. Тарахтели пучеглазые железные грузовики. Медлительно трусили лошади с повозками, равнодушными дедами и позвякивающими бидонами. Выносили ноги благородные рысаки, и дамы, укрытые пологами, смеялись и воспитанно указывали на Бахрейна веерами. Вырастали вокруг дороги небоскребы, перестраивались, распадались и опять выстраивались. Светили рекламами, жужжали и гасли, успокаивались, зарастали деревьями, становились черно-белой фотографией. Бахрейн стоял.

– Иди сюда, Бахрейн, – звал Рейн. – Как я без тебя.

И напряженные мышцы Бахрейна потихоньку отмякли. Нос перестал дергаться, брыли опали, Бахренйн повернулся к Рейну.

– Ко мне!

И будто его подтолкнули. Бахрейн выбросил передние лапы и поскакал как тяжелая лошадь-качалка, переваливая животом, к их дому.

И конечно Дональд все починил. Ли Ти почистила, посмеиваясь Микаэлю костюм, и все были с ним так трогательно нежны. И Микаэль старался изо всех сил, как провинившийся мальчишка. И этим же вечером, после того как музыканты сыграли, дедушка докурил грушевую веточку под вечные воспоминания, и Рейн спросил Ниссе, что же стоит в таинственных банках в его-их холодильнике, и Ниссе ответил удивленно:

– Что-что, закваска на простоквашу конечно.

И Рейнальд показал большой палец.

Вот после этого всего, попереглядывавшись, поперешептывавшись, Дональд и Солнце исчезли из комнаты. Ли Ти испуганно вскинулась, но Дональд кивнул ей, все нормально, и прикрыл за собой дверь.

Рейн пил вкуснейший чай, поглядывал в вечернее окно, предвкушал, как завтра повесит на дверь конторы табличку «Открыто», а вечером непременно пострижет розовые кусты.

И вот в этот момент дверь комнаты открылась, и Дональд с малышом-Солнце вернулись. Закатный луч осветил эту картину, и малыш протянул Рейну двумя руками тяжелый красно-золотой том. Дональд поддержал снизу его ладони. Кашлянул, чтобы подчеркнуть важность момента, сказал:

– Вот, мы все починили, шеф. Лучше новой, смотрите.

И Рейн принял книгу в кожаной великолепной обложке, по которой золотыми дюймовыми буквами было выведено: «Крим Листика».