Отступница

“Не верь тому, кто говорит тебе,
Что смерть есть смерть: она — начало жизни,
Того существованья неземного,
Перед которым наша жизнь темна,
Как миг тоски — пред радостью беспечной,
Как чёрный грех — пред детской чистотой.
Нам не дано познать всю прелесть смерти,
Мы можем лишь предчувствовать её, —
Чтоб не было для наших душ соблазна
До времени покинуть мир земной
И, не пройдя обычных испытаний,
Уйти со своими слабыми очами
Туда, где б ослепил нас высший свет.
Пока ты человек, будь человеком
И на земле земное совершай,
Но сохрани в душе огонь нетленный
Божественной мистической тоски,
Желанье быть не тем, чем быть ты можешь.
Бестрепетно иди всё выше — выше,
По лучезарным чистым ступеням,
Пока перед тобой не развернётся
Воздушная немая бесконечность,
Где время прекращает свой полёт.
Тогда познаешь ты, что есть свобода
В разумной подчинённости Творцу,
В смиренном почитании Природы, —
Что как по непочатому пути
Всегда вперёд стремится наше Солнце.
Ведя с собой и Землю и Луну
К прекрасному созвездию Геркулеса,
Так, вечного исполнено стремленья,
С собой нас увлекает Божество
К неведомой, но благодатной цели.
Живи, молись — делами и словами,
И смерть встречай как лучшей жизни весть.”

Отрывок из стихотворения Константина Бальмонта «Смерть» из сборника «Под северным небом» (1894).

Дым дешевой сигареты был едким и грубым, он щекотал горло, но Гермиона уже давно перестала обращать на это внимание. Это был единственный способ хоть как-то заглушить запах гари, разложения и отчаяния, который пропитал все вокруг, включая ее собственную кожу.

Она стояла у гигантской бреши в стене, на десятом этаже когда-то элитного жилого комплекса, и смотрела, как горит мир. Где-то вдали, на горизонте, полыхал Лондон. Вспышки ракет и артиллерийских снарядов освещали ночное небо короткими, яростными зарницами. Маглы били по целям, которые лишь смутно понимали. Они били по всему, что пахло магией, а после зверств Пожирателей, пахло ею все.

Цикл жизни, — с горькой иронией подумала она, делая глубокую затяжку. Мир возродит себя сам. Просто стерев нас, как неудачный эксперимент.

Ее руки, лежавшие на бетонном парапете, были покрыты сетью тонких белых шрамов и грубых, свежих ссадин. Ногти — обломанными и черными от грязи. Кожаный плащ мракоборца, снятый с какого-то бедолаги, чье имя она так и не узнала, тяжело лежал на ее плечах. Его же ботинки, на пару размеров больше, натирали пятки. Годы тоски, бегства и выживания любыми средствами сделали ее худой, жилистой и безжалостной. Голод стал постоянным спутником, а последний раз она выспалась, кажется, в прошлой жизни.

Мысли, как стервятники, кружили над падалью ее прошлого.

Фред. Его беззлобная ухмылка, застывшая на лице в вечном удивлении. Тонкс и Люпин… они так мало пробыли вместе. Их сын, Тедди, вероятно, лежал в одной из безымянных могил, усеявших территорию Хогвартса. Северус Снейп, чья жертва в конечном счете не имела никакого значения.

И Гарри. Боже, Гарри.

Он встал. После того, как принял Смерть в Запретном лесу, он поднялся, живой и целый, и все у них на мгновение блеснула надежда. Но Том Ридл не был побежден. Не все битвы можно выиграть, имея лишь открытую душу, желание защитить и навыки ученика шестого класса. Их дуэль была короткой, яростной и односторонней. Вторая и окончательная смерть Гарри Поттера стала сигналом к началу конца. Это была уже не битва, а мясорубка. Орден Феникса, обезумев от горя, просто старался забрать с собой как можно больше Пожирателей. Наблюдать за этим было сущим безумием.

Им с горсткой выживших удалось аппарировать лишь потому, что чары, наложенные на Хогвартс, рухнули вместе с башнями и стенами. От замка остались лишь руины, памятник их поражению. Она телепортировалась так далеко и так часто, как только могла, сбивая со следа преследователей, пока не оказалась одна в каком-то безымянном лесу.

Год одиночества. Год, где она сталкивалась с Пожирателями и вырезала их по одному, тихо и эффективно. Год, где она воровала еду в магловских супермаркетах. Сначала совесть грызла ее невыносимо, но голод и инстинкт выживания перевесили.

Громовой раскат взрыва, гораздо более близкий, чем предыдущие, вырвал ее из плена воспоминаний. Она сбросила окурок вниз, в темную бездну, и, щелкнув пальцами, зажгла новую сигарету, высекая пару огоньков. Затянувшись, она перевела взгляд на свою палочку, надежно закрепленную в кобуре на предплечье. Длинная, с узловатыми выступами.

Бузинная палочка. Палочка Смерти.

Украсть ее из лап Темного Лорда в пылу той хаотичной бойни было актом чистого, безрассудного отчаяния. И, возможно, ее величайшим достижением и самым тяжким бременем. И в ее резюме теперь значилось "ассенизатор магического мира" и "карманная воровка".

Она отошла от края и двинулась вглубь квартиры. Когда-то здесь кипела жизнь: дорогой паркет, стильная мебель, картины. Теперь — груды обломков, пыли и гипсокартона, зияющая дыра вместо стены. Она опустилась на потертый, но все еще дорогой диван и провела пальцами по шелковистой ткани, лежавшей у нее на коленях.

Мантия-невидимка Гарри.

Память перенесла ее дальше. После года скитаний она наткнулась на группу выживших, которые шептались об убежище. Убежище в скрытом поместье Малфоев на границе с Францией.

Кто бы мог подумать? Нарцисса Малфой, ныне Блэк, организовала подпольный штаб для всех, кто был против Темного Лорда. Причину она назвала простую и страшную: Волан-де-Морт убил Драко в отместку за ее ложь о смерти Гарри в Запретном лесу. Материнская любовь обернулась материнской местью.

Шесть лет. Шесть лет она провела в холодных, но безопасных стенах Малфой-мэнор, среди призраков прошлого и таких же, как она, обломков света. Она использовала это время. Не для траура, а для тотального погружения в знания, которые чистокровные семьи веками прятали в своих библиотеках. Библиотека Хогвартса, когда-то казавшаяся ей вершиной мудрости, теперь выглядела жалкой общедоступной читальней. Она глотала книги по темнейшей магии, боевым заклятьям, древним ритуалам и всем, что попадалось под руку. Она училась всему, она училась выживать. И практиковалась на вылазках, становясь кошмаром для Пожирателей. Она знала двенадцать способов убить человека взмахом палочки и двадцать — без нее. Справочник "Как пережить конец света" от Гермионы Грейнджер. Бестселлер, черт побери.

Гермиона сделала еще одну глубокую затяжку, держа в другой руке маленький, холодный предмет. Она прокрутила его в пальцах. Черный, невзрачный, но мерцающий изнутри таинственным светом.

Воскрешающий Камень.

Чего ей это стоило? Недели в Запретном лесу, ползая по грязи на коленях, обшаривая землю руками, натыкаясь на кости и экскременты животных. Она использовала все свои знания: анализировала погодные условия за последние десять лет, применила арифмантию, разбила лес на сектора-сетки и прочесала каждый квадрат, используя теорию вероятностей на магической основе. И нашла. Проклятый камень, который не мог вернуть тех, кого она любила, а лишь дразнил их призрачными тенями.

Она подбросила его, как монетку, и сжала в ладони. Встала, сбросив второй окурок.

Она накинула на плечи мантию-невидимку, сунула камень в карман, крепче сжала в руке Бузинную палочку и закрыла глаза.

Поворот на месте. Давление, словно тиски.

И вот она стояла на опушке Запретного леса. Воздух был густым и сладковато-приторным от запаха разложения. Когда-то это место ассоциировалось у нее с домом, уютом и смехом. Теперь это было кладбище под открытым небом, где пировали дикие звери, пожирая останки ее друзей.

Она не обернулась на руины Хогвартса. Темный Лорд так и не восстановил его, оставив как назидание всем, кто посмеет бросить ему вызов. Памятник поражению.

Гермиона опустилась на колени на колючую, пожухлую траву. Перед собой она аккуратно разложила три предмета: Бузинную палочку, мантию и черный камень.

Она стала хозяйкой смерти.

Затем вынула из ножен на поясе короткий серебряный кинжал с рунами на клинке. Ритуальный нож, найденный в тех же закромах, что и заклинание.

Она подняла голову к пепельному небу, сквозь которое пробивались первые лучи утреннего солнца, и начала петь. Слова были древними, гортанными, полными скорби и вызова. Заклинание, взывающее к самой Смерти. Тот, что она нашла в потаенных архивах Нарциссы.

На последнем, пронзительном куплете, она двумя руками, с силой, не оставляющей места сомнениям, вонзила серебряный клинок себе в сердце.

Теплая кровь хлынула на три Дара Смерти, окрашивая дерево палочки в багровый цвет, заставляя Камень вспыхнуть алым светом и пятная невидимую ткань Мантии.

Боль была ослепительной, но короткой. Мир поплыл, почва ушла из-под ног.

И тьма поглотила ее.

Боль была далеким эхом. Сознание вернулось к Гермионе не резко, а как будто всплывало из густого, черного озера. Она не дышала, но не чувствовала удушья. Она лежала, но под ней не было земли.

Она открыла глаза.
Вокруг не было ничего. Ни света, ни тьмы в привычном понимании. Это было место до понятий, до бытия. Абсолютная пустота, и при этом она ощущала себя на чем-то твердом, невидимой поверхности, уходящей в бесконечность.

И тогда она появилась.

Фигура в черной мантии, которая не просто поглощала свет, а была его отрицанием. Ткань струилась, как жидкая ночь, и от нее веяло таким древним холодом, что костенел разум. Из-под широких рукавов виднелись костлявые кисти женских рук, цветом с полированную слоновую кость. Капюшон был надут, и под ним зияла бездна, в которой не было лица, лишь смутное, леденящее душу ощущение пристального взгляда.

— Опять, — прозвучал голос.

Он был не один. Сотни, тысячи голосов наслаивались друг на друга, создавая жуткую симфонию: шепот младенца, скрип старика, крик юноши, последний вздох старухи, гул падающих городов и тишина забытых могил. И в этом многоголосье сквозила скука, неизмеримая, как сама вечность.

Гермиона встала. Ноги подчинялись ей, хотя тела она почти не чувствовала. Она не испытывала страха. Что тут бояться? Самое страшное с ней уже случилось. Дважды.

Не говоря ни слова, она протянула Дары. Бузинную палочку, окропленную ее кровью. Камень. Мантию.

Сущность в мантии медленно протянула руку. Ее костлявые пальцы с нежностью, которой Гермиона не ожидала, приняли палочку. Затем Смерть повернула кисть, и Гермиона увидела, что на одной руке у нее отсутствовал мизинец. Она вставила Бузинную палочку на его место. Палочка идеально вписалась, словно всегда была частью скелета.

Затем Смерть смахнула край своей бесконечной мантии, и ткань Мантии-невидимки слилась с ней, став еще одним слоем тьмы. Наконец, она поднесла Воскрешающий Камень к лицу и вложила его в пустоту под капюшоном, туда, где должен был быть левый глаз. В мгновение ока в бездне вспыхнула тусклая алая точка, холодная, как звезда в космической пустоте.

Многослойный голос прозвучал с легким оттенком любопытства, нарушив вечную скуку:
— Ты вернула то, что было утрачено. Что ты просишь в награду, дитя?

Гермиона нашла в себе силы говорить. Ее голос прозвучал хрипло.
— Дары… они останутся в моем мире?

— Они останутся в виде своих физических оболочек, — ответила Смерть, и ее алый глаз-камень мерцал. — Но сила, что делала их Дарами, вернулась ко мне. Палочка станет умелой, но не непобедимой. Мантия будет скрывать, но не идеально. Камень… он больше не будет звать тени. Они станут памятью о былой мощи, но не ее воплощением.

— Тогда… отправь меня назад, — выдохнула Гермиона. — В начало конца. В день, перед смертью родителей Гарри. Тридцатое октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

Алый глаз вспыхнул ярче.
— Интересный выбор. Ночь, где мою власть обошли. Ты освободила себя от уз судьбы, вернув мне мои дары, — зазвучали голоса, и в них послышался непонятный оттенок… — Ты не нарушишь ход времени, ибо твое сознание, твоя душа будут единственным, что пересечет барьер. Твоя юная версия останется там, жить своей жизнью. Ты станешь тенью вне полотна, отдельной личностью со своими знаниями и воспоминаниями. Ты можешь свободно жить и действовать.

Наступила пауза.

— Но есть одно условие. Ты не можешь напрямую влиять на Гарри Поттера. Он — дитя пророчества. Его путь принадлежит Судьбе. И… лично мне. Любые твои попытки взять его под свою опеку, раскрыть ему всю правду, сделать его своим орудием — будут тщетны. Судьба будет защищать свою нить. Пойми это, дитя. Ты можешь менять декорации, но не главного актера.

Гермиона кивнула.

— Я понимаю.

Смерть медленно махнула рукой — той, где Бузинная палочка стала новым пальцем.
— Тогда иди.

Пустота вокруг Гермионы взорвалась. Ее не просто потянуло куда-то, ее вырвало из реальности. Это был не щелчок аппариции и не перемотка Маховика Времени. Это было ощущение, будто ее душу протянули сквозь игольное ушко всей Вселенной. Вихрь света, тьмы, звуков и образов пронесся перед ней: падающие башни Хогвартса, вспышка зеленого света в детской, смех Фреда, слезы Нарциссы, грохот магловских бомб… Все смешалось в оглушительный какофонию бытия.

И затем — тишина.

Она снова чувствовала землю. Холодную, влажную траву под коленями. Запах хвои, сырости и… жизни. Не разложения, а чистой, дикой жизни.

Она открыла глаза.

Она стояла на коленях в Запретном лесу. Но это был не тот лес-кладбище. Воздух был чист и свеж. Сквозь густые кроны вековых деревьев пробивалось солнце, пятна света на снегу. Ни руин, ни трупов, ни смрада.

Сердце ее бешено заколотилось. Она судорожно потянулась к груди, к тому месту, куда вошло лезвие. Под грубой тканью рубашки она нащупала шрам. Не свежую, кровоточащую рану, а старый, затянувшийся рубец, будто тому удару прошли годы.

Она рванула ворот. На ткани не было ни капли крови.

Она глубоко, порывисто вдохнула, запрокинув голову. Потом провела рукой по своим волосам — густым, спутанным, но чистым. И тогда ее прорвало.

Истерический, почти безумный смех вырвался из ее горла. Он эхом раскатился по спящему лесу, пугая птиц. Она повалилась на спину на снег, раскинув руки, и смеялась, пока слезы не потекли из ее глаз, смешиваясь со смехом.

Одна-единственная слеза скатилась по виску и исчезла в волосах. Она лежала, глядя в ясное, безоблачное небо, которого не видела много лет.

— Получилось, — прошептала она. — Получилось.

Откашлявшись, она поднялась с холодной земли. Легкие горели на морозном воздухе, а в висках стучало от адреналина и остатков истерического смеха. Эйфория угасла так же быстро, как и накатила.

Ее планы, честно говоря, никогда не заходили дальше самого ритуала. Она рассчитывала либо на окончательное небытие, либо на сделку со Смертью, но не на эту... эту вторую попытку. Мысли метались, пытаясь ухватиться за что-то конкретное. Идеи были, разумеется.

Первым делом — выйти отсюда. Оставаться в Запретном лесу, в двух шагах от замка, где наверняка кипела жизнь, было верхом безрассудства. Хуже, чем наткнуться на акромантула или кентавра, было столкнуться с кем-то из обитателей Хогвартса. С Дамблдором.

Она резко встряхнулась, отряхивая с плаща налипший снег. Движения были отработаны до автоматизма: она достала свою палочку — не Бузинную, а свою, верную виноградную лозу с сердечником из драконьего сердца, ту, что пролежала все эти годы спрятанной в потайном кармане, — из голенища ботинка. Взмах.

«Тергео». Снег и грязь исчезли с одежды.
«Сенсериум Клаузура». Шум ее шагов и дыхания угас, поглощенный магией.
«Деззолюминация». Контуры ее тела задрожали и расплылись, сливаясь с фоном из деревьев и теней.
«Обскуро». Запах кожи, пота и пыли исчез, смененный нейтральной свежестью.

Гермиона двинулась вперед, не к замку, а вдоль его невидимой границы, держась в гуще деревьев. Она шла быстро и бесшумно, ее глаза, привыкшие к полумраку руин, жадно впитывали каждую деталь этого живого леса. Вот промелькнула стайка пикси, сияющая, как россыпь сапфиров. Вдали, в зарослях, шевельнулось что-то большое и мохнатое.

Мысли наконец начали упорядочиваться. Тридцать первое октября 1981 года. Завтра. Сегодня ночью Волан-де-Морт придет в Годрикову Лощину. Сегодня ночью падут Лили и Джеймс Поттер. И Гарри... Гарри выживет.

«Ты не можешь напрямую влиять на Гарри Поттера».

Она вышла на опушку. Хогвартс возвышался перед ней во всем своем неприступном великолепии. Башни упирались в ясное небо, стекла окон горели в лучах заходящего солнца. Не руины. Не памятник поражению.

Холодный ветер с озера бил в лицо, но Гермиона лишь глубже закуталась в плащ, ее бесшумная фигура скользила между деревьями, как тень. Она обошла замок с восточной стороны, пока не наткнулась на знакомый, давно заросший в памяти холм. Сердце на мгновение сжалось — здесь, под землей, лежал один из секретов, который когда-то подарил ей и ее друзьям ощущение собственной значимости.

С помощью палочки она отыскала почти невидимую щель у основания и, нажав на скрытый выступ, заставила землю бесшумно раздвинуться. Запах сырости, земли и гниющих корней ударил в ноздри.

Вход в визжащую хижину.

Она бесшумно спустилась в темноту, щелчком палочки за собой закрыв проход. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь падением капель с потолка. Она шла по знакомому, хоть и забытому, туннелю, ее заклинания маскировки делали ее неотличимой от окружающего мрака. Мысленно она отмечала, насколько все здесь было меньше, уже, чем в ее воспоминаниях.

Визжащая Хижина встретила ее тем же хаосом и разрухой.

Приоткрыв дверь, она убедилась, что на пустынной улочке Хогсмида никого нет. Сумерки сгущались, окрашивая небо в лилово-оранжевые тона. Фонари еще не зажгли. Сняв одно за другим заклинания маскировки, она осталась стоять в тени хижины, осматриваясь.

Поселок был почти пуст. Горстка взрослых, вероятно, местные жители, не связанные со школой, спешила по своим делам, прячась от войны, которая закончится завтра.

Она снова провела по себе серией очищающих заклинаний, на этот раз более тщательных, снимая с кожи и одежды. Затем, глубоко вздохнув, она вышла из тени и направилась к знакомому фасаду «Трех Метелел».

Теплый воздух, запах жареной пищи, пива и полированного дерева обволок ее, как одеяло. Внутри было шумно, но не чрезмерно. За стойкой, вытирая бокал, стояла молодая женщина с пышными светлыми волосами, живыми глазами и объемным бюстом. Мадам Розмерта. Очень молодая, почти девочка. На вид ей было чуть за двадцать.

— Добрый вечер, — голос Гермионы прозвучал хрипло после долгого молчания. Она прочистила горло. — Огневиски, пожалуйста. И что-нибудь горячее из еды. И… номер на одну ночь.

Розмерта бросила на нее быстрый, оценивающий взгляд. Вид у Гермионы был не очень. Кивнув, хозяйка взяла несколько галеонов, которые Гермиона положила на стойку, достав из своего безразмерного кармана. В который она запихала все, что могла.

— Кухня еще работает, успели, — улыбнулась Розмерта. — Пойдемте, покажу ваш номер, а потом еду поднимем.

Комната на втором этаже была простой, даже аскетичной: кровать, комод, умывальник и маленькое окно, выходящее на главную улицу.

Она сбросила плащ, повесила его на спинку стула и на несколько секунд просто сидела на краю кровати.

Вскоре Розмерта принесла поднос с дымящейся тарелкой рагу и стаканом огневиски. Аромат заставил желудок Гермионы сжаться от голода.

— Приятного аппетита, — сказала Розмерта и, кивнув, вышла.

Оставшись одна, Гермиона сначала закурила.

Еда была простой, но вкусной, и она ел медленно, смакуя каждый кусок. Она не позволяла себе думать. Только есть. Только пить. Только чувствовать тепло в желудке и легкое опьянение от алкоголя.

Закончив, она потушила окурок, поставила поднос за дверь и, скинув с себя сапоги и верхнюю одежду, забралась под одеяло.

Она легла на спину, глядя в потолок, и позволила мыслям наконец нахлынуть. Она здесь. Она в прошлом.