Отступник

Добрый человек Андре де Латур прожил на земле чуть больше двадцати лет, а умер чуть меньше чем за четверть часа. Стрела, выпущенная с той стороны стены, пробила ему горло, и он, разбрызгивая вокруг себя кровь, свалился к ногам Ги. Тот ничего не смог с этим поделать: только склониться над Андре и сжать его в руках, и смотреть, как прекращается его жизнь, и бессмысленно, протяжно звать кого-то на помощь.

В горячке боя никто не услышал его. Проклятые баски дрались, как стая чертей, и с трудом их удалось оттеснить за перевал, осыпать горящими стрелами и ударами мечей. Ги, стоящий на коленях возле трупа, остался за спинами своих товарищей; когда он нашел в себе силы выпустить тело Андре, сражение было окончено. Возвратился отец, уставший, утирающий с лица чью-то кровь. Ги встретился с ним взглядом. Отец протянул платок ему.

— Он мертв, — произнес Ги онемело. — Они убили его.

— Его душа ныне едина с Господом, — ответил отец. — Он намного счастливее нас.

Ги медленно обвел взглядом все, что видел вокруг себя — тела мертвых и раненых, разбитые камни крепостной стены, догорающие осколки требушетных снарядов, — затем вновь опустил глаза, чтобы посмотреть на Андре. Несколько минут назад они оба были живы и стояли на стене в полушаге друг от друга. Что было бы, если б у вражеского лучника дрогнула рука?

— Это я должен был умереть, — вырвалось у Ги. — Я, а не он.

Отец смотрел на него молча, без сочувствия и без осуждения. Где-то далеко внизу шумели и волновались те, кто пришел сюда за их смертью.

— Улыбнись, сын мой, — сказал отец, коснувшись плеча Ги. — Величайшее счастье близко.

* * *

Ужин был скуден — черствый, пресный хлеб и ломти вареной брюквы. Ги не притронулся ни к чему, не сделал и глотка воды. Равель, сидевший по правую руку от него, спросил озабоченно:

— Тебя ранили, брат? Ты нездоров?

Ги не ответил. Отец заговорил вместо него:

— Юный де Латур принял мученическую смерть от рук приспешников папы. Ги был этому свидетелем.

Голос Равеля, ровный и звучный, наполнился тихой радостью, и все мысли и чувства Ги разом протравила злость.

— Душа месье де Латура вырвалась из мирских оков и вернулась в свое истинное пристанище. Господь будет милосерден к нему.

— Мы могли не допустить этого, — проговорил Ги глухо, не поднимая глаз. — Могли ему помочь.

— О чем ты? — спросил Равель. Ги ответил еще глуше и раздраженнее:

— Ты знаешь, о чем.

Над их скромным столом стало тихо. Все трое как будто задержали дыхание, и слышно было только то, как где-то за окном нараспев читают молитвы. Там быстро, как привыкли в Монсегюре, погребали павших.

— Мы говорили об этом, Ги, — сказал отец непреклонно, как говорил уже не единожды, — Чаша Христова дана нам не для того, чтобы поддерживать жизнь в мирском теле. Это значило бы навсегда запятнать душу грехом.

— Тогда для чего она нам? — воскликнул Ги, вспылив, и голос его, отражаясь от тесных стен комнаты, зазвучал громче и резче обычного. — Ты ни разу не ответил мне на этот вопрос, отец. Зачем нужна Чаша, если мы не можем никого спасти? Если можем только смотреть, как наши друзья умирают?

— Мы все спасемся, — терпеливо ответил Равель. — Чаша — свидетельство истины, за которой мы следуем. Пути, по которому мы идем, чтобы возвратиться в объятия Господа.

— А если этот путь ведет нас не туда? — у Ги мутилось в глазах, как от сильнейшей боли, и он с трудом разбирал, что говорит. — Что, если этого пути вообще не существует?

Взгляд Равеля сделался скорбным, как при разговоре с неизлечимо больным. Ги смотрел на него, и внутри у него все ревело и клокотало; тогда брат улыбнулся — бегло, через силу, — и ласково сжал его ладонь в своей.

— Ты проходишь испытание, и тебя одолевают сомнения. Дьявол, хозяин этого мира, всеведущ, и он пытается говорить с тобой. Но не позволяй ему говорить за тебя, Ги. Бой тебя утомил. Лучше будет тебе отдохнуть.

Ги открыл было рот, намереваясь продолжить спор, но отец оборвал его:

— Прислушайся к тому, что говорит твой совершенный брат. Отдыхай. Мы увидимся с тобой завтра.

«И я знаю, что скажете мне вы оба, и что скажу вам я, — подумал Ги язвительно и горько, но яростный запал в душе его уже погас, и он, исполняя пожелание брата, поднялся из-за стола с намерением уйти. — Вы как будто не замечаете, сколь похожи друг на друга наши беседы в последнее время. Кроме своей веры, вы не видите ничего, потому что не желаете или боитесь».

Огонь масляных светильников задрожал и колыхнулся, когда он проходил мимо. Ги прошел сквозь чехарду тени и света и, сухо попрощавшись с братом и отцом, шагнул за дверь.

* * *

Остаток вечера Ги провел в часовне. Он думал вернуться к себе, но решил, что сойдет с ума, лежа на жесткой постели и слушая, как воет ветер во мгле за узким оконцем. Тогда он спустился вниз, в подземелье замка: там добрые люди могли помолиться у ларца, где хранилась Чаша. Рыцари, стоявшие на страже, знали Ги и пропустили его, не задав вопросов; сделав несколько шагов в полутемном, безлюдном зале, он остановился невдалеке от возвышения, где на простом деревянном алтаре покоился запертый ларец. Ни сам Ги, ни кто бы то ни было из защитников крепости ни разу не видели Чашу воочию, однако она хранилась здесь, в Монсегюре, после падения Тулузы и своим незримым присутствием осеняла сердца верных воодушевлением и решимостью.

«Зачем мы здесь? — подумал Ги беспомощно, опускаясь на колени и закрывая ладонями лицо. У него больше не было сил держать спину прямой, а голову поднятой. — Зачем мы все жили и зачем умрем? Зачем умер бедный Андре? И зачем умру я?».

Бог, в отличие от дьявола, не пожелал говорить с ним. Ги сидел на полу недвижно, пытаясь расслышать что-нибудь в обступившей его тишине, но добился этим только того, что ему почудилось, будто он оглох. Поддавшись смятению, он набрал в грудь воздуху, чтобы громко вскрикнуть, а может, и рассмеяться, точно в издевку над Богом, отцом, Андре — всеми, кто оставил его в одиночестве, — но тут за его спиной коротко скрипнула дверь.

— Я знал, что найду тебя здесь, — разнесся по часовне голос Равеля. Ги не обернулся к нему.

— Что тебе нужно?

Равель ответил не сразу. Должно быть, он с наслаждением вдыхал сырой, спертый воздух часовни. Должно быть, он слышал Господа и сейчас, как и в любую другую минуту.

— Месье де Латур оставил духовную. Его сестра передала ее нам.

Сердце Ги содрогнулось, и он проговорил с усилием:

— Раз ты искал меня, он написал что-то и обо мне.

— Это так, — согласился Равель. — Имущества у него не было, а свою душу он завещал Богу. Но то единственное, что он почитал ценным из своих вещей, он хотел передать тебе.

Ги, тяжело шатнувшись, поднялся и наконец посмотрел на брата. Тот протягивал ему аккуратно сложенный плащ — из плотной, мягкой ткани, отороченный серебряной нитью, плащ цвета лавандовых садов, где Ги и Андре в детстве играли в прятки. Мать Андре питала слабость к дурманистому запаху этих цветов, и замок де Латуров каждое лето утопал в фиолетовом море. Ги скрывался за особенно пышным кустом, стараясь не поломать тонкие стебли, и задерживал дыхание, пока Андре рыскал вокруг, пытаясь найти его. Однажды, решив во что бы то ни стало победить в игре, Ги пробыл в своем убежище столь долго, что чуть не пропустил ужин; выдал его предательски заурчавший живот, и Андре торжествующе закричал «Нашел!» и дал ему шутливого тумака. Ги решил не оставаться в долгу и бросился на него, пытаясь сделать подсечку, и они возились на земле, оглашая всю округу хохотом, и солнце медленно катилось за горизонт, отчего даже воздух вокруг окрасился в пронзительно-красный, и из кухни доносился запах жареного ягненка, и кто-то из подвыпивших слуг пел нестройную, веселую песню, а жизнь казалась простой, безграничной и бесконечной. Ги увидел фиолетовый плащ и вспомнил все это разом, и приступ горя накрепко сдавил ему горло.

— Он написал, что твой собственный давно уже пришел в негодность, — продолжал Равель, не подозревая, какое действие оказывают его слова, — и добавил: «негоже появляться в этой рваной тряпке в том блестящем обществе, где молодому господину Ги де Нишу так скоро суждено оказаться». Он всегда был шутником, как и ты. Господь будет милосерден к нему.

«Господь ни к кому не милосерден», — возникло у Ги в голове как бы из ниоткуда, будто слова оказались выхвачены из темноты блуждающим огоньком свечи. Ги не сказал этого вслух — не желал еще одной никчемной ссоры, за которой ничего не последует.

— Благодарю тебя, брат, — произнес он бесцветно, чуть склонив голову. Равель ушел. Плохо слушающимися руками Ги развернул плащ, набросил его на плечи, ощутив, что успел продрогнуть. Говорили, что Чаша дает тепло и свет без огня, но за наглухо запертой крышкой ларца этого было не видать. Посмертный дар Андре оказался лучшей защитой от царящего вокруг холода — и, должно быть, заключалось в нем еще какое-то необычное свойство, потому что в тот самый момент Ги знал уже твердо, что намеревается делать.