Отвержение нравственности

Я очнулась от вязкой, настойчивой боли, будто в основание черепа медленно вбивали гвоздь. Она расползалась по позвоночнику, отдаваясь тяжёлым эхом, в котором угадывалось нечто забытое и тревожное. Глаза не открывались сразу, веки слиплись, как у человека, долго спавшего или… не существовавшего вовсе. Когда зрение прояснилось, передо мной открылся мир такой белый, что казался нереальным. Стены, потолок, простыни были вычищены до стерильности, словно кто-то пытался смыть саму суть бытия. В комнате не было звуков и намёка на течение времени, только тишина и неподвижность, от которых становилось не по себе.

Попытка пошевелиться далась с трудом. Суставы заскрипели, как ржавые петли, давно не тронутые движением. Дело было не столько в теле, которое отказывалось повиноваться, сколько в сознании, не желавшем признавать его своим. Мысль о том, кто я и почему здесь, была резкой и заставила проснуться окончательно. Лоб стягивала тугая повязка. Я коснулась головы: пальцы наткнулись на влажную ткань. Между слоями бинтов проступала кровь, уже подсохшая по краям.

Медленно опустив взгляд, я увидела тумбочку. На ней стояла стеклянная ваза с двумя белоснежными цветами. Их лепестки почти сливались с фоном, теряясь в ослепительно фарфоровой палате. Выделялась лишь зелёная сердцевина, тихий намёк на жизнь в этой безмятежной пустоте. Я не понимала, почему именно два цветка. Они были мне знакомы: хризантемы. Всё здесь, казалось, намерено лишённым смысла, но разум отказывался принять это за данность. Любая вещь могла оказаться подсказкой. Или предупреждением.

В голове всплыло слово: «имя». Моё имя. Я пыталась вспомнить его, но память молчала, как дверь, закрытая изнутри.

Ослепительное ничто вокруг висело недвижимо, как замерший выдох, вытянутый до бесконечности. В какой-то момент мне показалось, что воздух сгустился в одной точке, и в стене бесшумно распахнулась дверь. Она была бесцветна, как всё остальное, но само её появление нарушало целостность этого безвременного мира.

Из двери вышла девушка. Её шаги были мягкими, как у того, кто давно разучился спешить. В ней не было ни удивления, ни тревоги, только глубокая усталость, та, что застывает в чертах лица навсегда. Одежда была строгой до торжественности: жемчужная рубашка с глухим воротом, чёрный жилет, прямые брюки и тонкий галстук — всё подчёркивало жёсткую, почти болезненную осанку. Эта строгость выглядела нарочито, как костюм на похоронах, где каждый шов говорит: «Я порядок среди хаоса».

Она молча подошла; рядом возникла табуретка, белая, словно созданная самой мыслью этого места. Девушка села напротив и не отводила взгляда. Я почувствовала: это не просто посетительница, она как будто вплетена в само пространство.

Я всмотрелась в её лицо. Оно было молодым, но не юным. Короткие волнистые вороные волосы отливали тусклым блеском, словно рябь ночного озера при лунном свете. Но больше всего притягивали глаза: мутно-зелёные, глубокие, затягивающие не манящим блеском, а вязкой пустотой. И в этом затаённом болоте вдруг расцвела ромашка, одна-единственная, как будто в непроходимой топи проросло что-то чистое и почти наивное.

— Кто ты? — хрипло спросила я. Голос звучал так, будто я давно не произносила слов.

— Я Рина. Это имя не вызывает у тебя никаких чувств? — ответ прозвучал словно сквозь вату.

Слово непривычно упало в пустоту, но не исчезло: в груди остался тонкий отголосок. Что-то внутри сжалось, как ладонь, готовая ухватиться за ускользающую мысль. Я судорожно сжала ткань на груди, словно прикосновение могло бы вернуть память.

— Я… — начала я и вдруг ощутила, насколько страшно это признание. — Я не помню ничего: ни тебя, ни себя, ни смысла всего этого.

Я не знала, сколько времени провела здесь: оно будто растворилось в пустоте. Не могла понять, сон это, смерть или нечто между. Всё происходящее казалось финалом истории, давно забытой мною.

— Я умерла? — прошептала я скорее в виде догадки, чем вопроса.

Рина кивнула.

— Ты на распутье, — сказала она спокойно.

Это звучало не как угроза и не как утешение, просто констатация факта. В голове пронеслась холодная логика: если я ничего не помню, но могу думать, анализировать, делать выводы, значит, проблема не в разуме. Проблема в памяти. Амнезия.

И вдруг всё растаяло, будто по беззвучному сигналу. Мир поблёк и осыпался в пепел, как утренний туман, словно никогда не существовавший. Осталась только тень, чёткая и немая. Но страшнее была не она, а пустота внутри — там, где я тщетно пыталась нащупать хоть след своего «я». Сияние окутало Рину; призрачный, почти лунный свет падал на неё, превращая силуэт в нечто нечеловеческое, в статую, вырезанную не руками, а памятью.

Я повернула голову и увидела дерево. Оно стояло в бездне, окружённое мягким, едва божественным ореолом. Ветви тянулись вниз, не касаясь земли, словно дрожали в невидимом дыхании. Дерево выглядело вырезанным из чистого света, словно сама луна обрела плоть.

— Плакучая ива… — шепнула я. Слово всплыло само по себе, и в этом было самое ужасное: я вспомнила. Первое слово — значит, память не утрачена, а лишь заперта.

Рина встала. Её голос, приглушённый печалью, отозвался внутри меня:

— Возможно, именно здесь ты начнёшь осознавать себя.

В тот же миг её тело распалось. Не испарилось и не растаяло — оно рассыпалось на сотни бабочек: ярко-оранжевых, с белой каймой на крыльях. Они взвились, закружились вокруг, как искры в холодном огне.

— Фламморы… — вырвалось у меня. Второе слово. Второй ключ. То, что было забыто, где-то лежало, скрытое. И я должна была это вернуть.

Я поднялась. Как только ноги коснулись пола, кровать исчезла, как иллюзия. Одна из бабочек села мне на ладонь — лёгкая, почти невесомая. Её фасеточные глаза светились изнутри золотым пламенем. Я подняла взгляд: ива заблестела ярче, её свет рассекал темноту. Фламморы кружились в нимбе дерева, ведомые тихой музыкой.

Я застыла. Вокруг стояла плотная, безмолвная мгла, и посреди неё сияла ива. Я не могла отвести взгляд: её красота казалась неземной, словно между жизнью и сном задержалось чьё-то дыхание. Ветви покачивались мягко, будто дышали, хотя воздух был неподвижен. Я раскрыла руки, будто хотела обнять отблеск, и медленно вдохнула, благоговейно. И вдруг сердце пропустило удар: воздуха не стало, лёгкие сжались, как перевитые верёвкой. Ни запаха, ни вкуса, ни прохлады. Будто я дышала во сне, где ощущения создаёт одна лишь память.

Тишину разорвал тонкий, дрожащий звук, будто в пустоте лопнула натянутая струна. Я вздрогнула и резко обернулась. Позади висело нечто, похожее на полотно, сотканное из сумрака. Оно не блестело и не отражало свет, а наоборот — поглощало его, превращая всё вокруг в вязкую тьму. Казалось, это не материя, а зияние, разрыв в самом пространстве.

Я подошла ближе. Стоило пальцам коснуться поверхности, как ткань исчезла. На её месте возникло зеркало. Ни ивы, ни света за спиной — только я. Моё отражение.

Лицо было усталым не от сна, а от бесконечного бегства по кругу собственных мыслей. Под правым глазом была родинка, похожая на замершую слезу. В глазах не было света, лишь чернильные воронки, втягивающие всё живое. Когда я моргнула, зрачки на мгновение сузились, как у зверя, уловившего опасность.

Белая рубашка плотно облегала тело, я подняла её. Под ней виднелись бинты: чистые сверху, но с жёлтыми разводами у краёв, словно раны под ними не желали зажить. Зеркало вдруг затянулось лёгким паром. В конденсате проступили отпечатки, чужие, не мои. Кто-то по ту сторону тоже наблюдал.

Отражение исчезло. Не растворилось и не сместилось — просто отступило, уступив место иной сущности. Из глубины зеркала стала проступать тень. Медленно, тягуче, она вытягивала за собой липкий шлейф. Когда фигура вышла полностью, её рука мгновенно схватила меня за голову. Пальцы были ледяные и крепкие, словно стальные. Я не смогла закричать.

Лицо приблизилось — в нём пульсировала тьма, текучая, как живая смола. Из глотки, будто забитой пылью и пеплом, прорезался хриплый шёпот:

— Ты помнишь моё имя? — прошипела она.

Я попыталась отпрянуть, но что-то внутри удержало меня. Смоляные потёки медленно стекали по его коже, обнажая серо-обугленное лицо. В воздухе снова зазвенел тот самый звук — хрупкий, почти музыкальный. К запястьям существа тянулись тонкие золотые нити, светившиеся, как волосок; они уходили обратно в зеркало.

И тогда я увидела его лицо.

Я застыла. Это было моё лицо — только мёртвое, лишённое даже намёка на жизнь, будто кто-то снял копию и выжег в ней всё человеческое. Оно смотрело на меня — родное и чужое одновременно. Я резко отпрянула, едва не потеряв равновесие.

— Почему ты выглядишь как я? — выдохнула я, ощущая, как сердце сбивается с ритма. — Где я? Что это за место?

Существо молчало. Его взгляд был прямым, непоколебимым. В нём не было злобы — только знание. Меня охватило странное чувство: отвращение, страх, жалость — и что-то ещё, тихое, почти нежное узнавание.

Я не могла отвернуться. Это было как во сне, где видишь собственную смерть и не можешь проснуться.

Передо мной стоял не человек, а символ: женственные очертания угадывались, но плоть была иной — лишённой тепла и времени. Кожа — обсидиановая, матовая, будто сотканная из пепла и дыма. Волосы переливались перламутром, как лунное отражение на чёрной воде. А глаза — смоляные бездны, оплетённые тонкими золотыми жилами, пронзали насквозь.

После долгой паузы он заговорил:

— Потому что так ты меня видишь. Ты забыла, кто я, и разум собрал облик из обломков. Это не я выбрал лицо, а ты.

Я нахмурилась и шагнула ближе, пытаясь вычленить мысль в его молчаливом взоре.

— Кто ты? — прошептала я. — Ты… настоящий?

Он молчал, словно искал во мне ответ. Воздух вокруг задрожал, как от жара.

— Я — Авель, — сказал он наконец, глядя прямо в лицо. — Ты звала меня.

Он сделал шаг вперёд; мне показалось, что он дрожит не от страха, а от напряжения, словно удерживает нечто большее, чем слова.

— Я… не звала тебя, — мой голос сорвался. — Я даже не знаю, где нахожусь! Это сон? Или я…

— Здесь нет снов, — перебил он. — Здесь только то, что осталось.

— Что значит «осталось»? — спросила я и инстинктивно сжала виски. — Я не понимаю!

— Ты упала, — произнёс Авель тихо. — Но выжила.

В его взгляде на миг вспыхнула искра — похожая на сожаление.

— Нет… — прошептала я, чувствуя, как память сжимается в груди. — Нет, этого не было. Я не…

— Если не станешь единой, — прервал он снова. Его голос стал глухим, — ты исчезнешь. Как другие.

— Какие другие?! — выкрикнула я, но в ответ услышала только глухую, плотную тьму.

— Они рядом, — сказал он спокойно. — Просто ты их больше не видишь.

Я смотрела под ноги: пол был безупречно гладкий, зеркальный, словно сама реальность здесь забыла, что такое пыль и время. Я глядела в него, он смотрел в меня — отражение не отставало, но в какой-то миг я заметила дрожь. Поверхность содрогнулась, как кожа умирающего. На мгновение её гладь помутнела, и в трещинах света зародилось нечто — больное, тёмное, как деготь, чуждое. Оно не поднималось; нет — оно выползало, будто вырванный из самой тьмы кошмар, которого сам мир пытался сдержать и не смог. Мрачная жижа сочилась из него, как смола, липла к рукам, которые больше походили на сломанные ветви. Звуки, которые оно издавало, напоминали стоны искалеченного зверя, которому не дали умереть.

Я не сразу поняла, что у него нет ног: только руки, изломанные, рождённые не для хватки, а для страдания. Оно ползло на локтях, оставляя за собой дорожку чёрной жидкости, пахнущую гнилью и старостью, чем-то едва живым. Движения были резкими, каждое казалось вырванным из последних сил. Даже само ползание было для него невыносимой пыткой.

А потом я увидела лицо. Человеческое, избитое, покрытое угольной слизью, как и всё тело. Губы потрескались; они были в трещинах. Глаза… Господи, глаза были бездонны, как колодцы отчаяния — молящие без слов: «оставьте, не трогайте, убейте». Мне стало тошно. Шок пронзил позвоночник, как лёд. Я завалилась назад, упала на спину, не в силах вдохнуть; существо медленно тянулось ко мне, будто знало, кто я, словно искало прощения.

— Не трогай, — прошептала я; язык словно онемел, голос стал чужим и сухим, как будто эти слова рождались не ртом, а мыслью.

Оно коснулось моих ног. Кожа будто запылала. А потом оно прижалось, как щенок, прижимая щёку к моей голени и дрожа ласкалось. Было видно, как ему больно — каждая капля слизи была не просто плотью, она звучала плачем. Оно не скулило, а стонало так, будто просило прощения за сам факт собственного существования. Я была парализована: не могла ни дышать, ни отвести взгляд — только ощущала его боль.

Затем раздался последний, хриплый крик — как выдох перед смертью. Существо замерло. Глаза померкли, стали стеклянными; на секунду мне показалось, что оно просто взглянуло в потолок, а потом тело медленно опало, будто кто-то отключил механизм изнутри. Оно… умерло? Я не была уверена, только чувствовала странную, глубокую, неестественную тишину.

И произошло то, чего я не ожидала даже от этого проклятого места: тело начало таять. Слизь, плоть и стоны — всё это втянулось назад в зеркальную поверхность, оставив после себя лишь гладкость, пустое отражение и призрачную память.

Дрожащей рукой я провела по стеклу, где ещё мгновение назад билось нечто живое. И там, словно вспышка, осколок чуда или насмешки, выросли две белые хризантемы. Их лепестки сияли на фоне тьмы, вырванные из иного мира, слишком чистые, слишком светлые для этого места. Точно такие же стояли в вазе, когда я впервые очнулась. Я невольно подумала: может, цветы призваны почтить память умершего. А может, это случайность…

Я дотронулась, и они исчезли. Исчезли, как и всё здесь, будто это место не могло удержать ничего, кроме боли и отражений. Я сидела долго; не помню, сколько. Потом, медленно, словно тело было не моё и будто под чьим-то чужим взглядом, я встала.

— Это… это был человек? — спросила я срывающимся шёпотом.

— Нет, — прозвучал его голос, будто издалека. — Это был эскиз. Часть того, чем мы были и чем могли бы стать.

— Эскиз? — спросила я дрожащим голосом. Слёзы подступили к глазам, но не стекли: казалось, им страшно нарушить хрупкость момента. Я не верила, в какой кошмар попала.

— Он слишком долго был один. Для него уже было поздно соединиться с другими осколками, — сказал он тихо.

— Что ты несёшь? — вырвалось у меня; сама эта мысль меня испугала. — Могу ли я стать такой же, как он?

— Скоро поймёшь сама, — ответил он и приблизился, мягко стер одну одинокую слезу.

— Только пообещай, — прошептал он, наклонившись ко мне, — останься собой.

— Подожди, — сказала я, собирая себя воедино. — Кого мне искать? Как объединиться?

Авель отпрянул, словно кто-то дернул за невидимые нити. Его фигура задрожала, стала прозрачной и растворилась в зеркале, как последний след сна при пробуждении. Я осталась одна — только моё отражение больше не отвечало взглядом. Мысли, разорванные и спутанные, стягивались в голове тугим узлом, словно пружина, готовая рвануть, но не знающая направления. Я пыталась удержаться, когда краем глаза уловила движение — лёгкий изгиб теней, скользнувших по пустоте, будто кто-то незаметно коснулся моей кожи, и по ней прошла дрожь.

Я резко обернулась и замерла. Передо мной стояла девушка, чуть ниже ростом, тонкая, как стебель, сорванный с земли и забытый в этой безмолвной, безликой ночи. Она казалась хрупкой, но не слабой. Волосы были белы, словно снег под чужим солнцем, коротко острижены и неровны, будто резали впопыхах и, казалось, им всё равно не суждено растаять.

Её глаза были молочно-белыми, затянутыми мутной пеленой, без зрачков и без фокусировки, совершенно слепые. Эта слепота оказалась самой пугающей: взгляд, не нуждаясь в зрении, пронзал меня насквозь. Казалось, она не смотрит на меня, она смотрит через меня, прямо в самую суть: туда, где даже я уже не знала, что ещё прячется.

На ней была чёрная рубашка, аккуратно застёгнутая до воротника, где туго сидел светлый галстук. Поверх был надет белоснежный жилет, пугающе чистый, словно его владелец никогда не прикасался к реальности. Белые брюки завершали образ: отстранённо безупречные. Весь её облик был чужд и нереален, слишком правильный, как будто создан не для жизни, а для чего-то иного. Уже не человек, но и нечто иное: бог ли, демон ли, или сама пустота.

Она подошла ближе уверенно и плавно, с той точностью, что бывает у тех, кто заранее знает, куда ступить. Движения казались выстроенными заранее; она шла по невидимой траектории. Внезапно остановилась почти впритык, на самой грани, где чужое присутствие становится невыносимо ощутимым. Я могла бы почувствовать её дыхание — если оно у неё вообще было.

В этой пугающей близости мысль ворвалась как вспышка: её лицо было моим. Не «похожее» и не «напоминающее», а моё, абсолютно: линия скул, изгиб губ, та маленькая асимметрия в уголках глаз и родинка под правым глазом. Но оно было пустым, обескровленным, вычищенным.

Я отшатнулась, но не смогла отвести взгляда. Сердце сжалось. Сначала я списала это на случайность, на ошибку восприятия — Авель уже был первым. Но теперь вторая фигура, второй мой лик; слишком точный, чтобы быть совпадением. Это перестало казаться ошибкой. Я не одна — или я не я. Или я собрана из них. Или они — из меня.

Это было не просто узнавание. Словно кто-то вынул меня из самой сути, скопировал и начал множить: слой за слоем, шаблон за шаблоном, лишая внутреннего света и превращая меня в меня без меня. Что, если я отражение? Что, если они настоящие, а я отголосок? Тело инстинктивно сжалось, будто пыталось прижать к себе остатки сознания, пока оно ещё не было разобрано на части. Она стояла и смотрела моими глазами, сквозь меня, внутрь меня, туда, где я ещё цеплялась за мысль о личности. Теперь я не была уверена ни в лице, ни в памяти, ни в себе.

— Где я? — повторила я, надеясь на внятный ответ. — Кто ты?

— Ты проснулась, — ответила девушка.

— Что за чертовщина? — вырвалось у меня; ладони вспотели, в висках застучало. — Почему ты выглядишь как я?

— Потому что ты это и есть я, — спокойно сказала она и не моргнула.

Я сжала кулаки, стараясь унять дрожь и убедить себя, что это сон.

— Не неси чушь, — скрипя зубами, сказала я. — Где я? Кто ты на самом деле?

— Здесь нет имён. Но если нужно… — запнулась она и наклонила голову, будто задумавшись добавила. — Можешь звать меня Моникой.

— Это эксперимент? — произнесла я, лихорадочно пыталась найти объяснение. — Меня похитили?

— Если бы, — усмехнулась она легко.

— Это мир для таких, как мы, — проговорила Моника ровным голосом, — осколков, разрозненных частей некогда целого человека.

Я мотнула головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли.

— Нет, — прошептала я. — Нет, это бред. Я настоящая. Я единая личность!

Я рванулась вперёд; пальцы впились в плечо Моники и провалились в ничто, как в густой туман, который на миг сжался, а потом растворил кости и мышцы. В ужасе я отскочила.

— Видишь? — её голос прозвучал ровно и холодно. — Мы не целые.

— Ты память, — продолжила она после паузы. — А я — то, что должно в будущем держать нас вместе. Я ядро. И если ты не вспомнишь, мы исчезнем навсегда.

— Докажи, — сказала я, не доверяя словам без доказательств.

— Хорошо, — произнесла она мягко улыбнулась и указала рукой за мою спину. — Пойдём туда, где ты всё поймёшь.

Я обернулась и увидела графитовую дверь. Моника подошла и открыла её. Я шагнула за порог. Пространство окутало меня мутным, вязким покровом, похожим на молоко, в котором тонет взгляд. Затем оно осыпалось, словно пепел, и вокруг воцарилась темнота — глубокая, как ночь без горизонта. Только крошечные угасающие звёзды и тишина, такая плотная, что от неё болели уши.

Вакуум казался бесконечным, но вовсе не пустым. В его центре тянулись вверх и в стороны белые нити — толстые, почти живые, пульсирующие, словно в них билось чужое, но знакомое сердце. Казалось, это сосуды памяти, пересохшие жилы моей души.

— Это проекционное поле, — ответила Моника на мой немой вопрос. Её голос был скорее мыслью, которую я будто всегда знала, но не осознавала. — Я сама его создала.

Она провела рукой, и вселенная отозвалась: лунные нити стянулись к ней, в ладонях образовался клубок, который вскоре превратился в гладкий шар. Моника резко отпустила его, и шар повис в воздухе.

— Это своего рода сундук с сокровищами, — произнесла Моника. — И надеюсь у тебя будет ключ, чтобы открыть его.

Я взглянула на неё, а потом подошла к шару и прикоснулась к нему. Кожа заныла от статики. И вдруг перед моими глазами начали мелькать будто кадры из фильма. Лица, улицы, окно, свет, порванная фотография. Я отпрянула и всё это исчезло.

— Что…

Оборвав меня на полуслове, Моника с плохо скрываемым волнением произнесла:

— Получилось... Теперь ты видишь? Это твоя функция. Ты хранительница памяти.

— Прекрати говорить эти безумные вещи! — воскликнула я и развернулась к ней со смесью страха и недоверия.

— Иди дальше, — прошипело что-то в моей голове.

Голос был не мой, он был холодным, как сталь. В нём не было сочувствия — лишь бдительность и странное напряжение, будто кто-то наблюдал за нитями, не касаясь их.

— Она скрывает. Она ведёт не туда.

За сферой простиралась голая равнина и мрак, дрожавший, как испуганное животное. Я протянула руку, едва коснувшись холодной, липкой синевы. Туман зашевелился, отступил, как будто сам не хотел прикасаться ко мне.

А за ним… Книги. Высокие стеллажи, бесконечно тянувшиеся вверх. Всё казалось тихим, покрытым пылью. Знакомо до дрожи, до боли — как сон, что я видела тысячу раз, но каждый раз просыпалась раньше.

Моника остановилась. Её пальцы сжались.

— Ты… не должна была… — её голос стал тоньше, как струна, натянутая до предела. — Это… случилось слишком рано.

Я обернулась, медленно. Шар исчез за моей спиной. Осталась только библиотека. И в её сердце — семь дверей. Они стояли в линию, как арбитры, как стражи, каждая немного разной формы, цвета, текстуры. За ними не было стен, только книги, книги, бесконечные. Пустота сжалась, превратившись в материализованные мысли — разложенные, рассортированные. Я подошла к одной из дверей. Она была бело-золотой; на ней тянулись узоры — яблоневые ветви с плодами, тускло поблёскивающими в мягком свете. Одно яблоко было надкушено — из трещины сочилась густая капля. Я провела пальцем по узору. Рука дрогнула. Было что-то липкое… как от сока.

Я толкнула дверь. Комната была тёмной, но не холодной. Внутри множество ящиков, расставленных с пугающей аккуратностью, а также небольшие полки с книгами. На каждом — название. Одни короткие, другие длиннее.

Моника вошла следом, неохотно, будто за ней тянулся невидимый груз. Она потёрла висок. Я медленно провела пальцами по корешку. Ткань обложки была податлива, будто тёплая, живая. На ней нет названия, но внутри что-то есть. Что-то моё.

— Это всё… книги? — спросила я хриплым голосом, будто сорванным долгим молчанием.

Моника подошла ближе, но не тронула ничего. Стояла с руками за спиной, будто боялась потревожить умиротворяющую атмосферу вокруг.

— Не совсем, — сказала она. — Это форма. Образ. Визуализация. Чтобы тебе было проще воспринимать — как и мне. На самом деле это не бумага и не текст. Это воспоминания.

— Мои?

— Чьи же ещё? — задумалась она. — Хотя, если быть точнее, это воспоминания человека, от которого мы «откололись».

Я скривилась, но промолчала. Полки уходили ввысь, за грань света. Некоторые книги были старыми, потрёпанными, другие выглядели новыми, будто их только что «написали». От одной из них веяло слабым запахом мела и крови. Мне не хотелось знать, что в ней.

— Почему именно книги? — спросила я, не отрывая взгляда.

Моника улыбнулась криво.

— Потому что ты так думаешь. Потому что твой мозг воспринимает память как повествование, как архив. Так устроена твоя психика: тебе нужно листать, выбирать, открывать. Так ты не сойдёшь с ума. Вспоминать по порядку легче, чем сразу… всё.

Я обернулась к ней.

— А если я вытащу всё сразу?

Она смотрела на меня серьёзно. Ни капли насмешки, ни вызова.

— От этого не будет пользы. Ты ничего не разберёшь, а потом запутаешься.

Я молчала, потому что понимала, к чему она клонит.

— А ты… видишь, что в них?

Моника покачала головой.

— Нет. Только названия.

— И ты сортировала их?

— Да. Когда мне стало скучно, я решила разложить всё по темам, чтобы тебе было легче, — сказала она устало; в её голосе было что-то отчуждённое. Не забота и не равнодушие. Что-то среднее… словно я была куклой, которую она должна привести в порядок, но без удовольствия.

— А все остальные книги на стеллажах? Они тоже с воспоминаниями? — спросила я, всё ещё глядя на полки. Одна из них называлась «Жажда, которую я приняла за любовь». Я не хотела открывать её. Но знала, что открою.

Моника отвела взгляд.

— Я… не вижу их. Я сортировала только те, которые это место мне позволило. Остальные для меня закрыты. Даже если я держу книгу, я не вижу слов. Я лишь чувствую, что там. Иногда. Фоном. Как запах.

Она произнесла это тихо, будто стыдясь собственного недостатка. И в этот миг я почувствовала странное: даже если она была ядром, даже если она правила этим местом… в чём-то, важном, она оставалась слепа.

Я не хотела участвовать в этом разговоре. Мне нужно было выбраться отсюда. В любом случае то, что говорит Моника, — бред. Я всё ещё человек. Я полноценная личность, хоть и с амнезией. Надо придерживаться этой версии. Также нужно для начала обследовать обстановку.

— Моника, — сказала я. — Я пойду туда, откуда мы пришли. Дай мне для начала осмотреться, а то толком не успела.

Я вдруг почувствовала её улыбку за спиной.

— Да, конечно, — ответила она. Библиотека вдруг сменилась тьмой. Я от непривычки зажмурила глаза, а спустя какое-то время открыла их: я снова стояла на зеркальном полу, а где-то рядом сверкала ива.

Я резко махнула рукой, отрезая Монику от дальнейших слов, и пошла прочь, куда угодно, только не к этому дереву. Я шла минуты две, но вдалеке увидела слепящий свет и побежала к нему. И снова увидела иву и Монику рядом с ней.

— Что за чертовщина… — прошептала я и побежала в другую сторону, краем глаза увидев её ухмылку.

Десять шагов, двадцать, пятьдесят — воздух густел, ноги замедлялись, и вот я снова оказывалась перед этой проклятой ивой, будто никогда не уходила. Я отдышалась, выпрямилась и направилась к Монике.

— Скажи честно, это твои фокусы?

— О чём ты? — невинно спросила она.

— Ты знаешь, о чём. Почему я постоянно возвращаюсь к этому месту?

Моника задумалась, но, глядя в её слепые глаза, я понимала: она опять что-то утаивает.

— Видимо, это твоя особенность, — сказала она и подняла взгляд на меня. — Я видела такое: кто-то не мог уйти от какой-то точки.

— И что мне делать? — произнесла я и развела руками.

— Это не критично, — сказала она. Её улыбка была холодна, как стекло. — Я всё равно буду помогать тебе.

Я усмехнулась; она уже решила, что дала мне доступ. Призадумавшись, я пришла к мысли: раз она ядро, у неё должны быть преимущества в этом пространстве. Если я не могу выйти сама, мне нужно использовать её способности, а не позволять ей действовать со мной по-своему.

— Гарантия…

— Что? — с недоумением спросила она.

— Какая гарантия, что мы выйдем из этого мира вместе? — резко спросила я.

— Гарантия очевидна, — равнодушно ответила Моника. — Я не смогу выйти одна; мне нужен осколок с функцией памяти — ты как раз такой осколок.

Я стиснула зубы: она смотрела на меня как на инструмент, а не как на человека.

— А как я пойму, что ты меня не обманываешь?

Моника опустила голову и задумалась.

— Если у меня есть сундук, который я могу открыть, значит у тебя тоже должен быть ключ.

— Ты права, — зло усмехнулась она. — Но я не думаю, что ты сможешь это понять. И зачем тебе это? Разве ты сама не хочешь того же?

Я напряглась.

— Самостоятельно уйти из этого ада? — проговорила Моника грозно. — Я открою тебе путь.

Слева от меня появилась белая дверь — как та, что была, когда я впервые проснулась.

— Но я не могу назвать тебе цель.

— Что это значит? — с недоверием спросила я.

— Мы обе не знаем, куда идти, — произнесла она. Затем она подошла и крепко схватила меня за предплечья, будто боясь, что я исчезну.

— Поэтому нам обеим нужны воспоминания, чтобы понять, какими мы были личностями. Пожалуйста, доверься мне.

Я смотрела на неё, как в бездну. И вдруг внутри меня что-то треснуло — не тихо, а с глухим звуком, будто где-то в теле хрустнула кость.

— Это всё бред! — сорвалось с моих губ. — Галлюцинации… ты не настоящая! Я не знаю, кто ты, и мне нужно выйти отсюда!

Я вырвалась из её рук, завертелась, как зверь в клетке, как крыса с капканом на хвосте, и начала ходить по кругу, всё ускоряясь; дыхание сбилось в хрип.

— Мне надо… как-то… убить себя… Я должна закончить это… Может, если удариться головой? Или заснуть? Вены? Где здесь хоть что-то острое?..

Моника молчала — стояла в сторонке и не вмешивалась, позволяя мне выжечь панику дотла. Потом закатила глаза и с лёгкой усмешкой, будто вяло сочувствуя, произнесла:

— Ну, можно спрыгнуть с огромной высоты. Прямо как в старые добрые времена.

Я резко остановилась, обернулась.

— С чего? С ровного пола? Ты сама видишь — тут всё плоско. Сплошная гладкая чёрная поверхность…

И тут она подняла руку. На полу с тихим скрежетом начала вырисовываться меловая линия — тонкая, как трещина в стекле, — описав фигуру прямо вокруг наших ног. Когда контур замкнулся, очерченный квадрат с глухим толчком отделился от остального пола и начал подниматься — резко, бесшумно, унося нас вверх. Меня подбросило; я упала на колени и вцепилась пальцами в пол, который уже не был полом, а платформой, уводившей в бесконечность.

Платформа остановилась. Я поползла к краю, как раненый зверь, дрожа и сжимаясь до размеров комка. Взглянула вниз: там был туман — густой, бездонный. Всё вокруг — всё, что было чёрным, стало белым: молочным, беззвучным.

— Ты начинаешь верить, что я существую здесь дольше всех? — спросила Моника, посмотрев на меня сверху вниз с каким-то выражением — превосходства или усталости. — Что, я ядро? Иначе откуда у меня такие способности?

Я медленно повернула голову. Колени дрожали; сердце стучало так, будто вырывалось в бездну. Я встала на корточки и еле заметно, с испугом и волнением, кивнула. Она склонила голову.

— Всё ещё хочешь проверить, реален ли этот мир и сможешь ли ты вернуться туда, к той «личности»? — с сарказмом проговорила она, будто повторяя чужие, глупые слова.

Я встала, глубоко вдохнула и кивнула:

— В любом случае я остаюсь в плюсе.

Моника поджала губы и направила руку в сторону бездны:

— Тогда вперёд.

Я подошла к краю и выглянула. Туман казался живым — он будто звал меня.

— Знакома ли тебе эта ситуация? — спросила она.

В голове что-то щёлкнуло. Вспышка: железные перила, солнечный свет, лёгкий ветер, запах травы. Руки сжимаются на ржавом металле.

— Отличается лишь тем, что тогда были перила, — вырвалось у меня шёпотом.

Моника провела рукой в воздухе — и перила возникли: серые, хрупкие, но знакомые, пугающе точные.

— Спасибо, — прошептала я и перелезла через перила.

— Помнишь, какую боль ты тогда чувствовала? Помнишь, почему спрыгнула? — тихо спросила она.

— Нет, — ответила я, глядя вниз. — Только перила. Всё остальное стерлось.

Я отпустила перила. Секунда, без времени. Пространство не дрогнуло и не отреагировало. Я начала падать.

Сначала это казалось полётом. Тело не осознало предательства гравитации. Было только чувство освобождения: распрямление позвоночника, расширение лёгких, будто я выдохнула впервые за вечность. Воздух врезался в кожу, как невидимые когти; он был плотным, сопротивлялся, и я вдруг поняла, насколько сильным становится сопротивление на такой высоте.

Шум нарастал: сначала тихий шорох, похожий на ветер в кронах деревьев, потом вой. Волосы плотно прилипли к лицу. Руки дрожали; их выворачивало назад. Я не просто падала, меня вела какая-то невидимая сила, огромная, тянувшая за лодыжки в бездну.

Я попыталась зажмуриться, но не получилось: веки не слушались. Всё тело было как пробитый мешок: воздух бил в живот, в грудь, в колени. Позвоночник сжимался удар за ударом, с каждым метром всё сильнее. Грудная клетка трещала; внутренние органы словно отрывались от связок, как мясо с крюка. Органы обрушивались вниз при каждом рывке.

А потом мир взорвался. Удар. Кости превратились в пыль ещё до того, как мозг успел обработать боль — мгновенно, как раскат грома, бьющий изнутри. Ноги вывернулись в другую сторону. Одна бедренная кость вошла в таз. Колени раздробились, будто фарфор. Стопы… я даже не понимала, где они. Рёбра трескались одно за другим, словно доски. Грудная клетка захлопнулась внутрь, лёгкие выдавились. Я попыталась вдохнуть, но вдохнула только кровь. Удар отдался в затылке. Сознание как будто вырвалось наружу, пытаясь вылететь из черепа. Белый шум. Свет.

Крик.

Я услышала собственный крик, рваный, жуткий, как будто кто-то рвал мои голосовые связки, пока я ещё была жива. Я хотела умереть. Не потому, что так решила, а потому что это казалось единственным спасением. Тело умоляло о смерти. Спинной мозг выл, будто что-то внутри понимало: смерть лучше, чем продолжение.

— В этом мире ты не можешь умереть.

Я ничего не видела, только свет — не слепящий, а заполняющий весь мир.

— Но ты можешь чувствовать боль, — продолжила Моника. — Если веришь в неё. Если помнишь.

Я шевельнулась, или мне только казалось, что шевельнулась. Руки тянулись. Где-то внизу тело лишилось ног и суставов, осталась только боль. И вместе с этим ощущением возвращалось чувство самого себя: это было хуже, чем пустота. Я ещё долго лежала; не знала, сколько прошло времени. Боль отступала неохотно: она не исчезала, а ослабевала, оставляя за собой озноб, вялость и дрожь. Казалось, моё тело — не я, а влага, впитавшаяся в ткань пространства. Я открыла глаза: снова платиновая бездна, снова это место, и рядом Моника — спокойная, почти заботливая, как сиделка подле умирающего.

— Теперь ты веришь мне? — спросила она.

Я долго не отвечала. А потом, цепляясь за дрожащие мышцы, поднялась. Моника взяла меня за предплечье.

— Я верю тебе, — выдохнула я, вырывая руку из её хватки. — Но у меня есть условие. Я не хочу, чтобы ты что-то скрывала от меня.

— А ты сомневаешься во мне? — усмехнулась она. — Мне невыгодно обманывать тебя и скрывать что-либо. Чем быстрее мы выберемся отсюда, тем лучше.

Я кивнула и сжала плечи. Я с самого начала не понимала, где нахожусь. Это место было чужим, странным, без форм, без запахов, без времени. Почему я здесь? И почему у меня… нет воспоминаний?

Пустота внутри тянулась, как трещина в глубину. Я не помнила, кем была раньше — прошлое было туманным. Я даже не знала, сколько мне лет, как сюда попала, сколько всего потеряла. И ещё эта Моника. Она стояла рядом, но кто она? Почему мне казалось, что она ближе, чем должна быть? В её взгляде не было враждебности, но и тепла тоже не было — лишь ожидание, как будто она уже знала, что я скажу, что вспомню, что сделаю.

И тогда мысли коснулись самого хрупкого. Недавнее падение. Миг до удара. Разрыв в груди. Ветер, прорезающий кожу. Время, сжавшееся в точку — слишком быстро. Я оцепенела: мышцы стали каменными, как будто тело заранее знало, чем всё закончится. Я не хотела этого помнить и не хотела возвращаться туда, но образы лезли в голову сами — навязчиво и безжалостно. Воздух вырвался из лёгких. Я сделала короткий, сбитый вдох — он не помог. Грудная клетка сжалась, будто что-то внутри ломалось. Мне нечем было дышать.

Я судорожно схватилась за ткань рубашки на груди, будто могла вытащить из себя эту память вместе с воздухом.

— Что-то ещё? — произнесла она рядом.

Я не знала, как давно она стояла там, наблюдала или ждала. Я выдохнула — это было всё, что у меня было; слово вырвалось тихо, почти незаметно.

— Нет.

Мой ответ был слаб, словно дыхание, проскользнувшее сквозь трещину в стекле. Тревога осталась, дрожала где-то внутри, как насекомое под кожей. Но я знала: нельзя останавливаться. Я не имела права замереть. Нужно было идти дальше.

Мы вышли к иве. Я остановилась в тени её свечения. Моника немного отошла, оставляя мне пространство, словно знала: сейчас я должна остаться одна, пусть ненадолго.

— Когда будешь готова к воспоминаниям, просто скажи, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я не буду торопить тебя.

Я опустила взгляд. Под ногами был зеркальный пол — базальтовый, безграничный, будто я стояла на глазу мёртвого океана. Я присела, скорее инстинктивно, как животное, идущее в укрытие: внутри что-то больше не выдерживало. Хотелось навести порядок — пусть даже минимальный, символический. Я провела рукой по волосам, и в ладони оказалась резинка. Я не удивилась. Просто собрала волосы в тугой хвост, будто собирала себя по частям, что ещё держалось во мне: разрозненные мысли, чувства, воспоминания, страх.

Внезапно я почувствовала лёгкое покачивание, словно что-то изменилось в равновесии этого места. И сразу же в глаза ударил холодный свет — жестокий, резкий, обжигающий. Я зажмурилась, но он проникал даже сквозь веки, будто стремился вытравить всё, что во мне ещё оставалось.

Я не сразу поняла, где нахожусь. Всё было призрачным, дрожащим, расплывчатым, как будто мир лежал под толстым слоем воды. Глаза болели, словно я не открывала их целую вечность. Я лежала, ощущая тонкую трубку, идущую от руки вверх. Вена жгла, будто под кожей текло что-то горячее. В воздухе витал запах антисептика, будто кто-то старался стереть здесь каждую частицу прошлого, не оставить следов.

Я услышала голос — мужской, спокойный, тихий. Без лица. Я не видела, кто говорил, только чувствовала: кто-то рядом, кто-то сидит.

— Вы в сознании?

Повернула голову медленно. Боль. Всё болит. Рука в гипсе, на груди тугая повязка. Дышала мелко, потому что, если глубже, рёбра впивались в лёгкие. Он сидел у изножья кровати. Врач. Белый халат, в руках папка, но он не писал, а смотрел на меня.

— Меня зовут доктор Лисицын, — произнёс он. — Я психиатр. Сейчас вы находитесь в хирургическом отделении. Вас привезли три дня назад после падения с высоты.

Я промолчала. Пропускала фразу через себя, как воду сквозь пальцы, не удерживая, не разбирая.

— Вы меня слышите?

Горло саднило от трубки, которую видимо вытащили недавно. Голос звучал хрипло:

— Слышу.

— Хорошо, — сказал он и слегка наклонился. — У вас множественные переломы, ушиб лёгких, сотрясение. Вас седировали, поэтому сознание возвращается постепенно. Вы помните, что произошло?

Я посмотрела на свои руки. Правая в гипсе до локтя. Левая в синяках, с катетером.

— Я… упала.

— Вы помните, почему это произошло?

— Нет.

— Вы помните, где это было?

— Балкон, — выдохнула я. — Железные перила. Ржавые. Я держалась… а потом отпустила.

Он кивнул, делая пометку.

— Вас нашла девушка. Она представилась Риной. Сказала, что она ваша сестра. Это имя вам знакомо?

Я подняла взгляд, словно только сейчас услышала нечто важное. Сестра. Рина.

— Подождите… — сказала я, чувствуя, как в животе сжимаются ледяные щупальца узнавания. — Вы сказали… Рина?

— Вы знаете кого-то с таким именем?

— Когда я… проснулась первый раз, это было не здесь, — голос дрожал. — Всё было светлым. Как здесь, но… по-другому. Я думала, я умерла. И оттуда вышла девушка. Высокая. С зелёными глазами. Волнистые чёрные волосы. Чёрный жилет, белая рубашка… Она сказала, что её зовут Рина. Сказала, что я на распутье. Она была… как часть того места. Как будто она не человек, а что-то иное.

Доктор не торопился отвечать. Его взгляд становился внимательнее.

— Вы её раньше видели? До падения?

— Не… не знаю.

— А что ещё было в том месте?

— Плакучая ива.

Я говорила быстро, чтобы ничего не забыть.

— Она там была. Светилась. И когда я посмотрела на Рину, она… рассыпалась. На бабочек. Оранжевых, с белыми краями. Фламморы.

Он записывал, затем осторожно спрашивал:

— А сейчас, когда вы вспоминаете её, она кажется вам реальной? Или как во сне?

Я замерла. Что, если это не сон?

— Я не уверена.

— Хорошо, — он сделал ещё одну пометку. — После таких травм сознание иногда играет с нами. Важно отделить воспоминания от образов. Вы сказали, что девушка назвалась Риной. А как выглядит ваша сестра?

— Я… не помню.

— Это нормально, — сказал он и отложил папку. — Сейчас главное — восстановиться физически. Потом разберёмся с остальным.

— А кто я? — спросила я вдруг.

— Та девушка, Рина, назвала вас Вероникой. Это имя вам отзывается?

Я слабо качаю головой. Ничего.

— Не беспокойтесь, — произнёс он и встал. — Память возвращается постепенно. Сегодня к вам придёт девушка — та, что представилась вашей сестрой. Если что-то покажется вам необычным, скажите медсестре.

Дверь закрывается. Я не ответила. Глядя в ослепляющий ореол, на миг мне привиделось лицо Рины — строгое, уставшее, с тенями под глазами. Она стояла где-то далеко, в другом мире, где ива блистала в темноте, а память становится дыханием.

Резкий толчок — что-то внутри сорвалось, сломалось. И вот уже нет матовых стен, ни капельницы, ни тумбочки, ни света. Снова эта бездонная тьма, мягкая и густая, как чернила, в которых растворяется всё только что пережитое. Мир развернулся передо мной, будто никогда и не отпускал, просто затаился, позволив заглянуть туда, где всё было слишком ярким, слишком живым, слишком… реальным.

Я тяжело дышала, стоя в этом безграничном космосе. Сердце бешено колотилось, а кожа казалась покрытой инеем изнутри. Я не понимала, что происходит, и от этого становилось ещё страшнее.

— Я… — выдох сорвался с губ почти криком. — Я была где-то… в палате. В белой палате. Там был голос. И… и свечение. Такое… ядовитое. Оно резало глаза.

Я обернулась, словно боясь, что тот свет погонится за мной, и наткнулась на спокойный, чуть печальный взгляд Моники. Она стояла рядом, словно не двигалась всё это время.

— Наверное, побочные эффекты, — сказала она тихо, без удивления, только с утомлённой ясностью. — Галлюцинации. Они не настоящие, но достаточно сильные, чтобы выдернуть тебя из этого мира на время. Это началось потому, что ты стала независимой. Система больше не способна удержать тебя целиком. Такие срывы возможны. И, скорее всего, будут повторяться. Видимо, это вторая твоя особенность.

— Но разве это не путь из этого Ада? — спросила я с надеждой.

— Нет, это лишь иллюзии и побочный эффект твоей функции.

Я молчала. В горле стоял ком, будто там застрял крик. Я медленно выпрямилась. Дрожь уходила, как утихающая боль. Воздух обволакивал кожу, успокаивал, втягивал обратно в ту прозрачность, где не было боли, только холодная, постоянная тревога.

Я повернулась к Монике, вглядываясь в её лицо — ища там что-то: сочувствие? сожаление? терпение? Я не знала. Только знала: внутри меня остался вопрос, от которого не отмахнуться. Я глубоко вдохнула, пытаясь удержать в памяти только что услышанное имя — Вероника.

— Меня зовут… Вероника, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Вероника.

Моника подняла на меня взгляд, её лицо оставалось спокойным и безэмоциональным.

— Это очередная галлюцинация, — ответила она ровно. — Имя — лишь ещё один образ, который твой разум пытается создать.

— Но… — я замялась, отчаяние подкатывало к горлу, — дай мне хотя бы имя. Пожалуйста.

Моника посмотрела на меня с лёгкой усталостью.

— Пусть будет Вера. — Она произнесла это слово тихо, словно вручая мне маленький, но ценный подарок. — Только вместе и с помощью веры можно выбраться отсюда.

Я нервно рассмеялась, горько и сухо.

— Вера? — повторила я.

Значит, я для неё не человек, а какой-то жалкий инструмент, которому дали имя, как собаке... Воспоминание всплыло внезапно — существо, умершее рядом, которое перед смертью ласкалось к моим ногам, словно преданная собака. Тошнота подкатила к горлу.

Моника, будто не замечая моего состояния, спокойно продолжила:

— Нам нужно придумать этому месту имя. Просто «Ад» звучит слишком… узко.

В голове заговорил знакомый голос, ледяной, логичный, словно издалека.

— Небытие, — произнёс он.

Я услышала себя, как будто впервые, произнося слово вслух:

— Небытие.

Моника посмотрела на меня с интересом.

— Почему именно Небытие?

— Потому что есть Бытие, — объяснила я тихо, — где всё реально. А здесь... вроде бы всё настоящее, но этого не ощущаешь. Здесь словно нет подлинности. Вот и получается: Небытие.

Моника улыбнулась, такая редкая улыбка, почти тёплая.

— Хорошо. Небытие.