Овечий заговор

Фермер Овсеев стоял посреди своего нижнего этажа-овчарни, заложив руки за спину, и смотрел на овец с выражением глубокой обиды. Овцы же смотрели на него с выражением полного равнодушия. Между ними, — объект преткновения — в кормушке, лежал свежий, ароматный, специально заказанный у нового поставщика комбикорм. Овцы к нему не притрагивались.

— Третий день, — сказал Овсеев вслух. — Третий день они не едят.

Бяшка, «пёс в овечьей шкуре», лежал в углу на соломе, но даже ухом не повёл. Ему было всё равно. Пес свою миску с кашей умял ещё утром и теперь дрых без задних лап.

Так это оставлять нельзя. Овсеев подошёл к кормушке, зачерпнул горсть корма, понюхал. Нормальный корм. Пахнет овсом, витаминами, чем положено. Прошлая партия от другого производителя — тоже не ели. Он уже сменил трёх поставщиков, перепробовал все составы — от бюджетного до премиум — тысяча рублей за мешок. Результат ноль. Овцы подходили к кормушке, нюхали воздух, фыркали и отходили прочь. Некоторые демонстративно отворачивались. Ели только сено.

— Может, вы бастуете? — с надеждой спросил Овсеев. — Забастовка овец? Требуете повышения нормы выгула?

Одна овца, старая, с кривым рогом, посмотрела на него с выражением «отстань, человек, мы знаем что-то, чего ты не знаешь».

Овсеев вздохнул и полез за телефоном. Через час в ворота постучала «Нива» Асмаловского.

— Что стряслось, Петр Иваныч? — спросил егерь, вылезая из машины. — Голос у тебя был такой, будто овцы революцию устроили.

— Хуже, — мрачно сказал Овсеев. — Они есть перестали. И молока меньше стало. Милка, Сырная королева, тоже нос воротит. Я уж думал, может, отравил их чем, но нет — вроде бодрые, гуляют, а к кормушке не подходят. Подскажи. У тебя самого хозяйство. Я Василию звонил, но он рисует наверно. Трубку не берет.

Асмаловский присвистнул. Мужчины спустились вниз, в овечий зал. Овцы при виде егеря оживились, но к кормушке по-прежнему не шли.

— Интересно, — сказал Асмаловский, обходя помещение. Старый егерь прошелся, оглядел стены, заглянул в углы. — А вот это что за запах? — мужчина принюхался как собака — Чувствуешь?

Овсеев тоже принюхался. Пахло овцами, сеном, немного сырой подстилкой — обычный запах.

— Ничего особенного.

— А я чувствую, — настаивал Асмаловский. — Чем-то острым пахнет. Как будто… мышиный? Нет, не мышиный. Хорьковый, что ли.

Старый егерь подошёл к кормушке, потом у другой, наконец к бункерной — из которой корм рассыпался по всем. Заглянул внутрь. И вдруг отшатнулся.

— Вот оно!

Из-под слоя корма, в самом дальнем углу… торчал пушистый хвост. Рыжевато-бурый, с тёмным кончиком. Хвост лениво шевельнулся и замер.

— Это… кто? — прошептал Овсеев, чувствуя, как внутри ужас и облегчения смешиваются меж собой.

— Ласка, — так же шёпотом ответил Асмаловский. — Или хорёк. Сейчас разберёмся.

Асмаловский осторожно, стараясь не шуметь, обошёл кормушку, заглянул сверху. В углу, уютно свернувшись калачиком на мягком корме, спал небольшой зверёк с длинным гибким телом, острой мордочкой и чёрными бусинками глаз (которые в этот момент были закрыты). Ласка. Самая обычная лесная ласка. Она забралась в кормушку, нарыла себе гнездо в тёплом корме и дрыхла там уже, видимо, не первые сутки. Туалет там же.

— Вот это да, — выдохнул Овсеев. — И что, овцы из-за неё не едят?

— А ты как думаешь? — усмехнулся Асмаловский. — Ласка — хищник. От неё запах идёт, резкий, специфический. Для овец это сигнал опасности. Они не понимают, что она маленькая и не страшная. Они чуют хищника и боятся к кормушке подойти. Инстинкт. Ну и гадит она в него…

Овсеев посмотрел на Бяшку, который продолжал дрыхнуть в углу.

— А собаке хоть бы хны.

— Пёс свой, привычный. Он на этот запах внимания не обращает, потому что знает: ласка не враг. Даже союзник против крыс. А овцы — они жертвы, у них рефлекс.

Асмаловский достал из кармана плотные перчатки, подошёл к кормушке. Ласка, почуяв движение, открыла глаза, зевнула, показав острые зубки, и попыталась улизнуть, но было поздно. Егерь ловко схватил её за шкирку, вытащил из корма и сунул в припасённый мешок. Зверёк возмущённо запищал, но быстро затих.

— Ну что, красавица, — сказал Асмаловский, завязывая мешок. — Пойдёшь в лес, подальше от овечьих яслей. Там мышей полно, кормушки не нужны. А с крысами мы как-нибудь сами…

Егерь вышел, сел в «Ниву» и уехал в сторону леса — выпускать непрошеную гостью.

Овсеев остался стоять посреди овечьего зала. Овцы, как только ласка исчезла, сразу оживились. Чертыхаясь, Овсеев заменил почти сто килограмм корма. Овцы радостно заблеяли. Они потянулись к кормушке, обнюхали, пофыркали — и принялись есть. Дружно, с аппетитом, будто и не было недельной голодовки.

— Заговор, — сказал Овсеев вслух. — Самый настоящий овечий заговор. С лаской в главной роли. Хотя… навоз ласкин есть нежелание понятно. А я…, а я не разглядел его среди гранул.

Пес Бяшка наконец проснулся, подошёл к хозяину, зевнул и посмотрел на него с выражением: «А чего шум? Я спал».

— А ты, — ткнул в него пальцем Овсеев, — хорош сторож! У тебя под носом чужая в кормушке живёт, а ты хоть бы что.

Бяшка мотнул головой, развернулся и пошёл досыпать.

Через час вернулся Асмаловский.

— Выпустил за три километра, в старом ельнике. Там ей самое место. К овцам не сунется — далеко и корма хватает.

— Спасибо, Николай Иваныч, — искренне сказал Овсеев. — Даже не знаю, сколько б я ещё мучился. Менял поставщиков, думал, корм плохой. А оно вон как.

— Бывает, — улыбнулся егерь. — Животные — они проще людей. Чуют то, чего мы не видим. Им запах важнее вида. А ласка, хоть и маленькая, а для них — как тигр в засаде.

Мужчины поднялись наверх, выпили чаю с пирогами. Овсеев всё поглядывал в люк на овец, которые мирно жевали, и качал головой.

— А я уж думал, они против меня заговор устроили. Мол, не тот корм даёшь, бастуем.

— Заговор? — хмыкнул Асмаловский. — Овечий заговор? Ну, это ты загнул. Овцы — они не заговорщики. Они просто овцы. Боятся того, чего не понимают.

— А мы, люди, понимаем? — философски заметил Овсеев.

— Мы — тоже нет, — честно признался егерь. — Мы нюх потеряли. Поэтому и живём с овцами под одной крышей и удивляемся, почему они есть не хотят. А вон оно как.