Ой-ой, да ты снова на грани!

Иногда меня спрашивают об Эбигейл Эванс.

Это происходит нечасто. Прошло уже достаточно лет, и её имя уже не звучит в коридорах больницы так, как звучало раньше, когда оно внезапно появилось в расписаниях операций, в разговорах врачей, в шёпоте медсестёр-сплетниц и в бесконечных пересудах ординаторской. Новые сотрудники приходят и уходят, старые кабинеты перестраиваются, люди меняются, но больничная память хранит странные истории дольше, чем можно было бы ожидать. Молодые врачи никогда не видели её. Для них Эбигейл Эванс — почти выдумка, нечто вроде больничной легенды, о которой кто-то когда-то говорил, но которую никто уже не может подтвердить. Они знают лишь имя и несколько обрывков слухов. Иногда они смотрят на меня с осторожным любопытством, потому что знают: я был в то время, когда она работала у нас.

Но я не люблю вспоминать об Эбигейл Эванс.

Это не связано ни со страхом, ни с каким-то особенным потрясением. Просто некоторые воспоминания лучше оставлять в покое. Они лежат в памяти тяжёлым грузом и не требуют того, чтобы их поднимали снова. Когда начинаешь говорить о них, разговор неизбежно затягивается, потому что простыми словами тут не обойтись. Нужно рассказывать всё по порядку, возвращаться к мелочам, которые сначала казались незначительными, а потом вдруг приобрели смысл. А у меня никогда не было желания заново разбирать всё это.

И всё же иногда кто-нибудь из молодых ординаторов, собравшись с духом, подходит ко мне вечером в ординаторской. Обычно в такие минуты больница уже начинает пустеть. Смена подходит к концу, коридоры постепенно затихают, и люди позволяют себе разговоры, на которые днём не остаётся времени. От каждой минуты, да что там минуты, секунды, зависит человеческая жизнь, которая в любой момент может оборваться. Ординатор стоит у стола, неловко постукивает пальцами по столешнице и некоторое время молчит, словно решая, стоит ли вообще задавать вопрос. Потом, пересиля себя, всё же спрашивает:

— Доктор Миллер, вы ведь правда работали с Эбигейл Эванс?

Я всегда отвечал коротко: «Да. Работал.»

После этого почти всегда наступает пауза. Люди ждут продолжения. Они ждут какой-нибудь истории, хотя бы короткой. Они надеются услышать подтверждение слухов, которые уже давно ходят по больнице. Но я, как правило, не продолжаю разговор. Я, не желая начинать тему-табу, возвращался к себе в кабинет, продолжал копошиться в бумагах или работал на компьютере, и разговор, если его можно так назвать, на этом заканчивается.

Некоторые считают, что я просто не хочу говорить. В этом есть доля правды — не буду отрицать.

Однако память устроена странным образом. Её можно ненадолго отодвинуть на задний план, зарыть в самые глубины сознания. Но этот эффект недолговременный, и уже через какое-то время она снова проясняется, вынося наружу самые неприятные воспоминания.. Особенно по вечерам.

В больницах вечер имеет особый характер. Днём здесь шумно, царит настоящая суета. Каталки со скрипом постоянно двигаются по коридорам. Медсёстры обсуждают назначения. Врачи спорят о диагнозах. В приёмном отделении стоят родственники пациентов, пришедшие навестить родных. Телефон на стойке регистрации звонит без остановки. Бедная мисс Скай еле успевает отвечать на вызовы. Совсем ей продыху нет.

Но вечером всё постепенно затихает.

Коридоры пустеют. Свет в некоторых кабинетах выключают. Шум становится приглушённым. Иногда слышны только шаги дежурных врачей и негромкие голоса пациентов из палат. Лампы в длинных коридорах горят тускло. В такие часы больница кажется другим местом. Нет, эта таже больница, просто какая-то умиротворённая что ли. Совсем не такая как днём.

Именно в такие тихие часы прошлое возвращается ко мне с неприятной ясностью.

Я вспоминаю тот день, когда Эбигейл Эванс впервые появилась в нашей больнице.

Она появилась внезапно.

Никто из нас не знал о ней заранее. Не было никаких предварительных разговоров, никаких предупреждений со стороны руководства. Её имя просто возникло в расписании операций, как будто оно всегда там находилось. А затем и она сама показалась свету.

Больницы вообще располагают к сплетням.

Иногда мне кажется, что любое медицинское учреждение в сущности представляет собой странное собрание людей, которые одновременно занимаются серьёзной работой и непрерывно обсуждают друг друга. Врачи обсуждают пациентов. Медсёстры обсуждают врачей. Ординаторы обсуждают заведующих. Санитары обсуждают всех. Слухи распространяются мгновенно со скоростью света. Иногда достаточно одного случайного слова, чтобы уже через час о нём знало всё больничное здание.

Именно поэтому история Эбигейл Эванс разлетелась по больнице почти сразу же, как та начала у них работать.

Сначала это были короткие разговоры. Потом появились догадки. Потом кто-то добавил новые подробности её жизни. Через несколько часов каждый уже знал что-то, что им было особенно интересно.

Кто-то говорил, что она гений.

Кто-то утверждал, что она сирота.

Кто-то поговаривал, что она приходится родственницей, вроде бы сестрой патологоанатома, работающего в их учреждении.

В таких местах слухи растут быстро. Иногда они становятся даже большей правдой, чем сама правда.

Но в случае с Сильвией Эванс всё было ещё страннее.

Повторюсь, она появилась внезапно. И спустя некоторое время исчезла так же внезапно.

На её место буквально через дня три был принят молодой хирург. Довольно приятный паренёк, который оказался довольно неплох в своей специальности. Мистер Уотсон, под присмотром которого новичок проводил операции, довольно часто хвалил его, говоря, что у Уильяма(так звали новичка) имеются большие перспективы. Но даже он признавал, что до Эванс Уильяму было как до луны. От руководства даже не было никаких внятных объяснений на счёт исчезновения девчонки. Промямлили, что Эванс добровольно написала заявление об увольнении после одного неприятного инцидента, про который я позже расскажу. А потом и вовсе делали вид, что знать её не знают.

И именно поэтому, когда кто-нибудь спрашивает меня об Эбигейл Эванс, я не люблю отвечать сразу.

Потому что стоит начать вспоминать — и перед глазами снова возникает тот день, когда всё только начиналось.

День, когда в нашей больнице впервые появилась девочка по имени Эбигейл Эванс.

Всё началось довольно буднично, хотя тогда мне это таковым вовсе не показалось.

Я находился у себя в кабинете и занимался тем, чем врач в больнице занимается чаще всего — бумажной волокитой. Кабинет был небольшим и давно уже потерял всякий порядок. На столе лежали истории болезней, карточки пациентов, отчёты и несколько журналов, которые следовало проверить ещё утром, но до которых руки так и не дошли. У окна стоял старый шкаф с архивными папками. Подоконник был завален множеством документов, которые временно перекочевали туда в ожидании сортировки.

В коридоре стоял обычный дневной шум, который описывать считаю бессмысленно. Только могу добавить, что временами туда-сюда открывалась и закрывалась дверь соседнего кабинета. Всё это происходило без особого внимания с моей стороны, потому что подобный шум является привычной частью рабочего дня и постепенно перестаёт восприниматься как то, на что стоит заострять внимание.

Я сидел за столом, просматривая очередной отчёт, когда дверь моего кабинета внезапно распахнулась.

Она открылась резко и с таким громким звуком(мне на секунду показалось, что это подоконник не выдержал количества на нём документов и решил «уйти в полёт»), что я невольно поднял голову посмотреть, кого там судьба привела. В дверном проёме стоял человек. Это был Джеймс Харпер.

Мы работали и дружили вместе уже много лет. Джеймс был одним из наших хирургов, человеком опытным, шумным и довольно вспыльчивым. Его всегда можно было услышать в коридоре раньше, чем увидеть. Он говорил громко, был очень активным и редко скрывал своё раздражение, если что-то шло не так.

Но в тот момент он выглядел иначе, чем обычно.

Он буквально ворвался в кабинет. Лицо его было красным от злости, дыхание тяжёлым. Халат был застёгнут небрежно. Маска повисла на одном ухе, грозясь упасть в любой момент. В руках он держал хирургическую шапочку, которую сжимал так, будто собирался разорвать её на части.

Он сделал несколько шагов внутрь комнаты, затем остановился посреди кабинета и некоторое время просто смотрел на меня, пытаясь перевести сбившееся дыхание.

— Ты не поверишь… — произнёс он наконец.

Я отложил бумаги и внимательно посмотрел на него.

— Что случилось?

Джеймс прошёлся по кабинету, потом снова остановился. Было видно, что он пытается подобрать слова, но злость мешает ему говорить спокойно.

— Меня… — начал он и резко выдохнул. — Меня только что выгнали из операционной.

Я не сразу понял смысл сказанного.

— В смысле? Кто выгнал?

Он резко повернулся ко мне.

— Ребёнок.

В кабинете на секунду воцарилась тишина.

Я смотрел на него, не зная, как реагировать.

— Какой ребёнок? — спросил я.

Джеймс сделал несколько шагов к столу и опёрся руками о его край, нависая над моим лицом.

— Самый настоящий, — сказал он с раздражением. — Девчонка. Маленькая. Худющая. Стоит у операционного стола и говорит мне выйти.

Он произнёс это быстро и резко, будто сам не мог поверить в происходящее. Хотя, у каждого на его месте была бы подобная реакция. Джеймса можно понять.

Я некоторое время молчал.

— Ты серьёзно? — наконец спросил я.

— Более чем, — ответил он. — Я захожу в операционную, как обычно. Пациента уже подготовили. Анестезиолог на месте, медсёстры и мой ассистент готовы. И только я собираюсь начать операцию, как вдруг эта девчонка подходит ко мне и говорит, что операцию будет проводить она.

Он снова начал нервно ходить по кабинету. Казалось, он обходил его уже вдоль и поперек.

— Я сначала решил, что она студентка. Спросил, где её куратор. А она смотрит на меня спокойно и говорит, что она хирург.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Понимаешь? Хирург.

Я всё ещё не знал, что сказать.

— И что было дальше? — спросил я.

— Она сказала, что операция назначена на неё. И что я должен покинуть операционную, видите ли буду мешаться ей одним своим присутствием. Нет, Джонатан, ну ты представляшь?! Никакого уважения к хирургу с тринадцатилетним стажем работы! Что за молодёжь пошла!

Он раздраженно рыкнул и сделал короткий жест рукой, будто всё происходящее до сих пор казалось ему нелепым.

— Я сказал ей выйти. Тогда она просто открыла дверь и указала на коридор.

Он на мгновение замолчал.

— И знаешь что самое странное? Медсёстры не сказали ни слова. Даже Кристиан, предатель, ей и слова поперёк не сказал! Они просто стояли и смотрели, чёрт их побрал!

Я собирался задать ещё один вопрос, но в этот момент в дверь тихо постучали.

Не дожидаясь ответа, в кабинет вошла сестра Маргарет. Это была довольно немолодая женщина из административного отдела. В руках она держала папку с очередными документами. Лицо у неё было усталым, как и у большинства сотрудников больницы в середине рабочего дня. Она подошла к столу и положила бумаги передо мной.

— Подпишите, пожалуйста, — сказала она.

Я взял папку, а Джеймс всё продолжал говорить.

— Я тебе говорю, это чёртов ребёнок. Ей лет шестнадцать, не больше.

Маргарет, уже собравшаяся выходить, медленно остановилась у двери. Она подозрительно нахмурилась, скрестив руки на груди.

— Вы про новенькую? — хмуро спросила она.

Мы оба повернули головы в её сторону.

— Про какую ещё новенькую? — резко спросил Джеймс.

Маргарет вздохнула. В её голосе звучало явное раздражение.

— Про ту самую, — сказала она, явно недовольная происходящим, — Которую сегодня приняли.

Потом добавила, почти выплюнув слова:

— Это наш новый хирург. Поздравляю.

Мы с Джеймсом в шоке уставились на Маргарет. Уж чего-чего, а такого исхода событий уж точно никто из нас не ожидал и не предвидел.

— Простите… кто?

Она ответила коротко и сухо:

— Мисс Эбигейл Эванс.

После этого она развернулась и вышла из кабинета, оставив после себя шоковую тишину, множество вопросов и приоткрытую дверь.

Джеймс молча смотрел на меня, будто спрашивая, то, что они только что услышали — это точно не глупый розыгрыш? Я отрицательно мотнул головой. Сегодня точно не первое апреля(я ненастолько заработался, чтобы не уследить за временем), и Маргарет не склонна к юмору

Так я впервые услышал имя, которое вскоре стало печально известным всей нашей поликлинике.

Эбигейл Эванс.