Ой-ой, да ты снова на грани!

Иногда меня спрашивают об Эбигейл Ленц.

Это, к счастью и облегчению для меня, происходит нечасто. Может так, раз в пару месяцев, а то и реже. Когда как пойдёт. Всё зависит от любопыства и настойчивости людей, а некоторые люди, хочется отметить, оказываются по-настоящему настойчивыми зверьми, даже порой кажется, что смыслом их жизни является выведывание информации из бедного меня.

Прошло уже достаточно лет, и имя эпицентра сплетен уже редко звучало в больничных коридорах. В то время как раньше все только делали, что гудели, как бабы базарные, про Ленц. Она всегда фигурировала как в разговорах молоденьких медсестёр, которым лишь бы посплетничать вместо выполнения своих обязанностей, так и в разговорах практически всех врачей различных отделений. Ей Богу, будто других тем для разговора больше не было, казалось, у меня уши в те годы чуть ли не трубочкой сворачивались — так мне надоели разговоры о Ленц.

Казалось бы, прошло уже столько лет, всё должно уже было кануть в небытие. Новые сотрудники приходят и уходят, кабинеты перестраиваются, люди меняются, но больничная память хранит в себе странные истории очень долго в самых глубинах «подсознания». И история, связанная с Эбигейл Ленц, не стала исключением.

Ещё совсем зелёные врачи, которые не так давно начали работать в нашей больнице, даже никогда и не видели её. Для них Эбигейл Ленц — что-то вроде больничкой легенды-байки, которая переходит из уст в уста; из года в год. Они и не знают о ней ничего, кроме имени и обрывков слухов, которые во многом были приукрашены, в отличие от действительности. Иногда они смотрят на меня с осторожным любопытством, словно затаившиеся зверьки, ведь они знают: я когда-то много лет назад работал вместе с Ленц с самого начала и до самого конца её рабочих дней.

Но я не то чтобы... аргх... ладно, чего уж таить: я не люблю вспоминать об Эбигейл Ленц даже под дулом пистолета. Вы не подумайте, это вообще ни связано никак со страхом или какими-то личным потрясением. Да даже дело не в том, что я, мягко говоря, недолюбливал, как и недолюбливаю до сих пор Ленц, хоть и моё мнение о ней менялось со скоростью света, особенно, после некоторых событий и разговора с начальством, связанных с ней. Просто понимаете, некоторые воспоминания лучше оставить в покое. Они будут лежать в глубинах памяти тяжёлым грузом, не требуя того, чтобы их поднимали снова. Когда начинаешь говорить о них, разговор неизбежно затягивается, потому что простыми словами тут никак уж не обойтись. Нужно рассказывать всё по порядку, возвращаться к мелочам, которые сначала казались незначительными, а потом вдруг приобрели некий смысл. А у меня, честно, никогда не было желания заново разбирать всё это.

И всё же иногда кто-нибудь из молодых специалистов или какой-нибудь студент, проходящий практику, собравшись духом, взвесив все «за» и «против», подходит ко мне вечером в комнате отдыха. Обычно, к этому времени больничные коридоры начинают пустеть. Дневная смена подходит к концу, суета в «улее» сходит на нет, остаются только дежурные врачи на двенадцати часовую ночную смену. Мой вам совет: с ними лучше даже не пытаться разговаривать, ведь раздраженный человек порой кажется даже страшнее и опаснее свирепого льва или дракона.

И вот очередной человек, цель визита которого мне была ясна уже с первых секунд, стоит перед столом, нервно постукивая пальцами по столешнице, и какое-то время молчит. Словно передумав, его внутренние шестерёнки начинают бешенно крутиться, придумывая глупую отговорку по типу: «Как прошёл ваш день»; «Не могли бы вы напомнить, как пройти к кабинету главврача.» Смех да и только. Но потом, пересиля себя и своих внутренних монстров, кротко спрашивает:

— Господин Келлер, извините, но это правда, что вы работали вместе с Эбигейл Ленц?

Я, как и во всех подобных разговорах, коротко отвечал: «Да, работал».

После это почти всегда наступала ожидающая пауза. Люди ждут продолжения, хоть какой-нибудь истории, пусть даже и совсем короткой, лишь бы услышать подтверждение слухов, ходящих по больнице. Но я, чисто из принципа, не продолжаю разговор. Я молча отворачивался к окну, потягивая крепкий кофе, показывая, что разговор исчерпан, и на данной ноте всё обычно заканчивалось, несмотря на безмолвную мольбу в глазах собеседника. Он, понимая, что от меня больше и слова не вытянишь, как из рыбки, неловко отводил взгляд и разочаровано выходил из комнаты.

Многие считают, что я просто не хочу говорить на тему данной персоны. Чтож, браво! В этом есть доля правды — не буду отрицать.

Однако память устроена странным образом: её можно ненадолго отодвинуть на задний план, зарыть в самые глубины сознания. Но этот эффект недолговременный, и уже через какое-то время она снова проясняется, вынося наружу самые неприятные воспоминания из всех только возможных. Особенно в тяжёлые безлунные вечера.

Вечером больница существенно отличается от той, которую мы привыкли видеть днём. Коридоры кажутся вымершими и такими забытыми, в них царит настоящая мертвая тишина. Ни единой человеческой души, звуки — словно растворились в вечерней тиши. Половицы временами тоненько поскрипывают, как-будто жалобно стонут; совсем как живые. И только если хорошенько прислушаться, можно услышать где-то вдали тихие шаги дежурных врачей и еле слышные разговоры пациентов из приоткрытых палат. Свет ламп был очень тусклым, холодным, мало освещающим коридоры, поэтому тьма была приближена практически к кромешной. Пространство будто сжимается вокруг тебя, что даже дыхание начинает прихватывать. В такой давящей атмосфере мозг начинает очень многое надумывать, играясь с тобой, как с игрушкой. То кажется, что кто-то дышит тебе в спину, оборачиваешься — а никого и нету; то ладонь резко становится горячей, точно её кто-то крепко сжимает; то словно кто-то в ухо колыбельную напевает мелодичным, тянувшимся, как сладкий мёд, голосом:

Спи, моя радость, усни

В доме погасли огни

Пчелки утихли в саду

Рыбки уснули в пруду

Первое время меня это довольно напрягало и даже пугало, но спустя не один десяток лет в этих стенах, которые стали для меня вторым домом(дома я находился реже, чем на рабочем месте), всё это стало для меня чем-то обыденным, не стоящим того, чтобы слишком сильно заострять внимание и что-то себе надумывать. Просто организм устаёт, поэтому может выдавать такие «приколы», так я себе это объяснял.

Именно в такие тихие вечерние часы прошлое возвращается ко мне с неприятной ясностью, проникая под кожу, пронизывая каждый миллиметр изнутри.

Я вспоминаю тот день, когда Эбигейл Ленц впервые появилась в нашей больнице.

Она появилась очень внезапно.

Для всех сотрудников, включая меня, это стало огромной неожиданностью, ведь никто из нас даже и не знал о ней заранее. Что странно, даже госпожа Розенберг, врач-кардиолог, тоже данной информацией не располагала. Хотя она обычно знает все события наперёд, даже если они ещё не произошли, и докладывала потом, как разведчик, всё, что только знала людям, к которым испытывала симпатию(я в эту категорию не входил, но в итоге узнавал всё из жужжаний своих коллег во время обеденного перерыва). Но тут не было никаких предварительных разговоров, никаких предупреждений со стороны руководства(обычно нас предупреждают за день или за два о новых сотрудниках, чтобы не было недопониманий), что появится новый кадр.

Больницы вообще, как я заметил, очень располагают к сплетням. Иногда мне кажется, что любое медицинское учреждение в сущности представляет собой странное такое собрание людей, которые одновременно занимаются серьёзной работой, от которой зависит жизнь и здоровье человека, и при этом непрерывно обсуждают друг друга. Врачи обсуждают пациентов. Медсёстры обсуждают врачей. Студенты-практиканты обсуждают заведующих. Санитары обсуждают всех. Слухи распространяются мгновенно, с рывком гепарда. Иногда достаточно одного случайно сказанного слова, чтобы уже через час о нём знало всё больничное здание.

Именно поэтому история Эбигейл Ленц разлетелась по больнице почти сразу же, как та начала у нас работать.

Сначала это были короткие разговоры. Потом начали появляться догадки. Потом, как это обычно происходит, появляются новые подробности биографии. А через несколько часов каждый уже знал и выделил для себя какой-то важный кусочек информации.

Кто-то говорил, что она гений.

Кто-то утверждал, что она сирота.

Кто-то поговаривал, что она приходится родственницей, вроде бы даже сестрой, патологоанатома, работающего в нашей больнице. Когда этот слух всплыл, все довольно удивились, ведь никто и подумать не мог, что у нелюдимого «Царя мёртвых» оказывается есть сестра, с которой тот даже толком не похож. С первого взгляда даже я бы не признал их родственниками.

Некоторые же слухи, упаси Господи, звучали как бред сивой кобылы(позже я выделю время на рассказ о них).

Но пока что на тот момент это были лишь неподтверждённые слухи, которые со временем продолжали всё расти и расти, как на дрожжах. И, как показывает практика, вскоре эти слухи становятся даже большей правдой для людей, чем сама правда. Ведь зачем заморачиваться, что либо опровергать и докапываться до истины? Нет, это слишком муторно. Люди порой слишком, как бы удручающее это не звучало, глупы. Они рты пораскрывают, уши развесят и впитывают в себя всё, что только услыхают, как в губку, принимая всё за чистую монету. Разочарование.

Но в случае с Эбигейл Ленц всё было ещё страннее и запутаннее.

Она, повторюсь, появилась внезапно.

А потом, спустя некоторое время, так же внезапно и исчезла, будто она никогда и не существовала вовсе.

Буквально дня через три к нам в больницу был принят двадцатисемилетний юноша, который метил на пустующее место Ленц. Он был протеже нашего старшего хирурга — господина Миллера, под чьим надзором тот и находился. Должен признать, что он довольно приятный амбициозный юноша; по словам господина Миллера, он уже делает небольшие успехи в качестве ассистента(все мы с чего-то начинаем). Мелкие операции под его присмотром проводит на очень неплохом уровне, но, естественно, есть куда стремиться. В нём имеется большой потенциал, который лишь нужно продолжать развивать и направлять в нужное русло. Но господин Миллер признавал, что до Ленц его протеже было как до луны пешком. Её мастерство, несмотря на ещё более юный возраст, чем у юноши, разительно отличалось. Недаром Ленц была признана лучшим молодым хирургом Бонна.

Что касается руководства, то от него не было никаких внятных объяснений на счёт исчезновения девушки. Промямлили, что Ленц добровольно написала заявление об увольнении после одного неприятного инцидента, про который я позже расскажу. А потом и вовсе делали вид, что знать её не знают и на любые вопросы о ней предпочитали тактично молчать.

И именно поэтому, когда кто-нибудь спрашивает меня об Эбигейл Ленц, я не люблю отвечать сразу и ворошить свои воспоминания, потому что стоит начать вспоминать — и перед глазами снова возникает тот день, когда всё только начиналось.

День, когда в нашей больнице впервые появился двадцатидвухлетний гений в области хирургии — Эбигейл Ленц.