Ойли

Отец назвал его Ивар, что означает — мужественный, сильный. Всемогущий воин. Долгожданный наследник отца своего: крепкий, подобно многолетнему тису, и гибкий, как его ветви. Ивару пророчили стать лучником, быть одним из защитников их деревни. Отец нарадоваться не мог, с гордостью говоря всем вокруг, что корни рода их в глубь земли ушли. Но всё изменилось, когда в три года от роду у Ивара между лопаток горб стал расти.

Проклят их род. Другого ответа у отца не было. С гнильцой оказалось дерево. Погибнут корни. Как дитя людям теперь показывать? Да что соседи скажут? Ведьмовское отродье родилось, не иначе как дитя тьмы на Землю пожаловало, а чтобы не затерялось среди невинности детской, чистой, божьей — бог его особым знаком и отметил.

Сначала отец, поддавшись слезам материнским, знахаря местного призвал, чтобы тот недуг дьявольский излечить попытался. Но разве можно простому человеку тёмную силу победить?

Разложили мальчика между двух столбиков с колёсами, привязали его к ним за руки и за ноги и стали тянуть, пытаясь кость позвоночника выпрямить. Ивар закричал. Что есть силы закричал. По щекам слёзы ручьями побежали, знахарь с двумя помощниками колеса крутит, ребёнок орёт от боли дикой, но горб на месте остаётся. Только мать своими слезами затронуло дитя бесово, а вот отец на его крики не поддался — не захотел нормальным ребёнком стать, значит и жизнь его сладкой отныне не будет.

И стал расти Ивар словно сорняк никому не нужный. Только сначала понять он никак не мог, с чего вдруг матушка более не ласкает? За что ранее отец по головке гладил, нынче пинает да вслед плюёт. За что кусок пирога послаще давали — теперь корка хлеба сухая полагается.

Соседи его чураться стали, пальцем на мальчика тычут да шепчутся. Крестятся при его виде. А отец ещё сильнее злится: за вздох, за взгляд — за всё тумаки и побои раздаёт. Так и продолжилась жизнь у маленького Ивара: с болью, злобой и враждой. И боль не только отец родной причинял, но и горб проклятый болел так, что впору выть зверем диким. Он рос, и горб вместе с ним. Да только не смел Ивар голоса подать, пожаловаться на боль адскую. Да и некому было. Один он остался. Один среди крови родной, один среди деревни их дружной. Ребята с ним больше не играли, пастушьим пирогом не угощали, а только смеялись да неприятности ему устраивали, когда он работал с утра до вечера по приказу родителя своего. А позже за неприятность сполна платил. Кто поверит юродивому? Что не он вовсе ведро в колодце утопил, а мальчишка соседский, красивый и румяный, будущий воин. Но он во всем виноват. Только Ивар. Горбун Ивар.

Может быть, к пяти годам, если бы Ивар знал, что не один он уже год последний, то и жизнь не казалась бы ему тягостным наказанием. Наблюдают за ним. Издалека пока — присматриваются.

Но что интересно — горбик мальчика к земле клонил, на спинку давил когтями железными, а внутренний стержень из злобы людской, наоборот, жить заставлял да дела исправно выполнять.

Рос Ивар, рос. К шести годам совсем спинка скривилась, но это не мешало ему вёдра с водой таскать и землю копать, а попутно грамоту изучать. Местный учитель детишек учит, а он работает и тоже слушает. И пусть рука не набита, пальцы перо никогда не держали, но в уме он всё запоминает. Вдруг пригодится?

И вот однажды пошёл Ивар на колодец вечером поздним, на исходе шестого дня шестого месяца, стал ведёрко опускать и вдруг слышит голос нежный:

— Я уже рядом, Ивар. Совсем рядом. — Девичий голос будто из колодца донёсся. Ивар прислушался, на воду поглядел, по сторонам посмотрел, но никого не увидел. Показалось, должно быть. Да и не такое послышится после дня тяжёлого, когда от усталости глаза слипаются, а спать нельзя, пока дела не закончатся.

На следующий день Ивар снова за водой пошёл, и только ведро опустил, как услышал:

— Бедный. Бедный Ивар.

— Кто ты? — спросил Ивар, но голос ему не ответил.

Забрал он ведро и в дом поплёлся, стараясь воду не выплёскивать, и в этот момент звонкий смех раздался над самым ухом. Громкий, мелодичный, словно целое поле колокольчиков зазвенело. Но было в смехе и что-то жуткое, что до костей пробрало бы любого другого ребёнка, но только не Ивара. Слишком жизнь его побила, чтобы смеха извне испугаться. Напротив — тепло как-то стало. Радостно.

Целый день Ивар по дому работал, оскорбления терпел, а в душе скорее вечера ждал, чтобы за водой пойти и голос послушать. Да видимо так замечтался, что приказ отцовский строгий — не прикасаться к нему и матери — забыл. Коснулся рукава отцовского и так и получил той же рукой пощёчину, а затем вторую, третью…

Долго отец его поучал хлыстом охотничьим, что не велено бесовскому отродью людей хороших касаться. По горбу бил, словно выбить его всё пытался.

На рубахе Ивара кровь выступила, и еле сил ему хватило до колодца за водой дойти.

— Иди сюда, Ивар, — прозвучал манящий голос. — Иди в лес. Я здесь, пришла за тобой.

Ивар прислушался, поставил ведро на землю и поплёлся к лесу, что деревушку их окружал. Густой, зелёный. Идти было больно, но голос звал, манил, и мальчик послушно шёл.

— Где же ты? — позвал он. — Отзовись.

— Здесь, мой хороший.

Перед Иваром появилось самое прекрасное создание, которое видать ему приходилось. Девочка. Лет тринадцати на вид. В красном платье до самых пят голых, в русых волосах розы алые вплетены, две косы широкие на плечи спадают, а глаза горят. Огнём красным.

— Кто же ты? — спросил Ивар.

— Люди по-разному меня кличут, — ответила девочка. — Но для тебя я просто Ойли.

— Ойли? Какое имя странное.

— Что же странного в нём? Такое же имя, как и твоё, Ивар. — Она руку тонкую протянула и плеча мальчика коснулась. — Бедный. Бедное дитя, — пропела девочка, поглаживая Ивара по щеке битой. — Пойдём со мной, Ивар. Пойдём.

— Куда?

— Туда, где боли нет. Туда, где детишек очень много. Таких хороших, как ты.

— Я горбун. Кому же я нужен?

— Мне, глупенький, — засмеялась Ойли. — Горбун снаружи, но душа у тебя светлая, сердце чистое, а ум острый. Мы таких ценим. Идём же, мой хороший, идём. — Она взяла мальчика за руку и повела вглубь леса по тропинке. — А родители твои получат то, о чём всегда мечтали. Позволишь, мой хороший, отомстить? — Глаза Ойли вспыхнули пламенем ярким.

— Только не убивай их, — попросил Ивар. — Грех это.

Ойли вновь заливисто расхохоталась, уводя мальчика всё глубже в лес.

— Не стану, Ивар, я им дитя пошлю. Красивое, румяное, сильное. Пусть радуются.

— И в чём же месть?

Ойли улыбнулась, и вдруг взмахнула золотистыми крыльями, и полетела прочь, унося дитя бесценное подальше от людской ненависти.

А через год в деревне мальчик родился. Здоровенький, крепенький малыш. Отец нарадоваться не мог. Бог молитву его услышал. Прибрал руками природы отродье ведьмовское, а взамен настоящего наследника послал. Вырастет дерево. Пустит свои корни. Будет и его сын защитником их деревни. Не стыдно теперь перед соседями.

Малыш довольно улыбался, материнское молоко причмокивая, а когда засыпал, глаза его красным светились.