Озеро у Малиновки

Вертушку чинили слишком быстро, поэтому выходило так долго.

Вертушка была не наша, её родной экипаж ещё не улетел в часть на "попутке". Держались парни бойко, ведь не разбили, спасли свою машину, но мы им не завидовали. Что завидного, когда начальство будет "снимать стружку".

Мой напарник опять ускользнул к местным, налаживать связи, скорее всего. Чую, когда везде наладит, непременно перелезет в мою "чашку", займёт место командира экипажа, очень уж тихушный и заподлянский парень. Что делать, не знаю, я не мастак в этих вопросах.

Погружаться в местную жизнь мне несподручно, ни в ближнее село, ни к наземникам идти не хочется, с начальством технарей сегодня уже говорил, а в село не ходил, и не пойду.

Заметил, что технари тоже держатся особняком от старого экипажа, а наземники от технарей.

Хожу на озеро, пока ремонт делают специально обученные люди и есть время. Время возникло потому, что с ремонтом поспешили, охромевшая вертушка не была готова к вчерашнему сроку, и перегонять нам пока нечего.

Пока шёл, как раз пришла "попутка", забрала наших коллег. Улетая, ми-8 сделал круг над нами, прощаясь, и я тоже помахал в ответ рукой.

Попутка не просто увозила родной экипаж охромевшего вертолёта. Она разделила время на "до" и на "после". До их вылета нас было больше, но все порознь. После остаёшься один, но с тобою теперь воспоминания обо всех.

На озере не искупаешься, пробовал, да прохладно. Зато можно слушать.

Молодые селянки на озере поют. Что-то полощут, перебирают, похоже на розги или кору, заготовленную полосками, и - поют. В моём раннем детстве очень похоже пели все взрослые. За работой, за столом, везде и всегда.

А потом это пропало, люди в городах больше не поют.

Девчата пели негромко, ни одна не перекрывала общий хор, слов издалека не разобрать, но пели что-то о жизни. Лирика. Не грустно, но по-разному. Будто из песен, как из лыка, что-то плетут, то красиво выведут форму, то украсят задорными витками, а то чуть печали дадут, чтоб сузилась невидимая поделка, а вот и от души тепла прибавили и опять в ширь выходит.

Да, это может оказаться лыко. Не знаю, какое оно с виду, а погуглить негде.

В деревушку не ходил, нет смысла углубляться в жизнь людей, которых впервые увидел, и больше не встречу. Потому же и с девчатами не хочу знакомиться.

Просто послушать хорошо.

Человек рядом тоже просто слушал. Одетый до пояса, не то военный далеко от начальства, не то технарь без работы. Он никуда не лез, но ему, кажется, было хорошо. Казалось, он, как и я, ждёт, когда другие доделают работу.

Вечером чужой вертолёт всё ещё стоял неровно, и топырился открытыми капотами и лючками. Значит, утром опять не полетим.

Утром пересеклись с напарником. Он, видимо, вернулся в вагончик ночью, когда я спал. Мы дежурно поздоровались, вышли умыться, затем завтракали вместе. Молча.

После завтрака я зачем-то побрился. Наверное, для порядка.

Обедал опять один. Напарник с утра ускользнул, и вряд ли вернётся до вечера. Консервы из сухпая я грел на сухом горючем, без спешки. Приоткрывал с уголка, и грел. Нынче консервы не те, что были в детстве, вместо цилиндрических жестянок теперь ванночки из фольги, сверху запечатаны фольгой с рисунками и надписями.

На озеро пришёл часов после 14. Все уже были на месте.

Мне показалось, что незнакомец тоже побрился. Вчера у него намечалась щетина, а сейчас лицо сияло чистотой.

Человек встретил меня, как знакомого, даже кивнул в такт моим мыслям, мол - "понимаю, приходится ждать".

Песни были те же, что и вчера, слов я не знал, и не мог подпеть даже мысленно, но ловил мелодию и плавные перемены настроения.

Уходя, мы как-то разом посмотрели друг на друга, и попрощались взмахом руки. Мне показалось, что у незнакомого в глазах мелькнул такой же огонёк, какой был перед отбытием у прежнего экипажа нашей вертушки - понимал, что всё налаживается, но лично с него стружку снимут.

Вечер был вялый, технари бодро называли пункты регламентов, но по глазам видно было, что чудес ждать не стоит, и ремонт закончат не раньше, чем ещё через сутки.

А утром стряслось происшествие, скорее всего, лётное.

Над нашим пятачком прошёл неопознанный борт. Низко, метрах в десяти, может быть, и пятнадцати, но не сдул палатки технарей, и даже не поднял пыль.

Аппарат был не нашим, и не был пиндосским. Это было понятно уже по лёгкости, с которой он поменял скорость и направление. Без инерции. На нашей земле сверхсекретные летающие машины уже, кажется, умеют держаться на высоте без пропеллеров и реактивной струи, но с инерцией нескоро подружатся.

Над вертолётом он сделал круг, и лишь затем резко, под углом, близким к прямому, выстрелил собой в небо.

Подумав, я помахал ему рукой.

Аппарат не был похож на секретные американские "треугольники", не было заметно и светящихся "антигравов", какие, по слухам, есть у их "Авроры". Наверное, не походил и на наши сверхсекретные аппараты, я их никогда не видел.

Он вообще мне ничего не напомнил - просто свёрток чего-то тугого в воздухе, не ревёт моторами, не выдаёт реактивный выхлоп, даже траектория у его полёта непривычная.

Непонятно, зачем он с нами попрощался. Может быть, тоже стоял и ждал окончание ремонта поблизости.

Подумав ещё немного, я для себя решил, что на вопросы о том, что видел, буду писать, что не знаю, что видел, и не уверен, что видел вообще.

Конец.

202512-202601