Падало мёртвое небо

Я вышел из бункера,

выполз раздавленным кротом

из-под отравленной земли,

из-под некогда целого дома

в без двадцати семи четыре часа дня.

Снял противогаз

трёхпалой рукой,

распахнул искорёженное

подземными проповедями ебало

навстречу тающим теням

Хиросимы-Владивостока,

навстречу кислотным дождям,

что слезами текли

по прыщавым щекам

разрушенных городов.

И увидел, как падало небо.

По синюшно-глухому оттенку

рваных ран облаков,

по вздутию и безразличию

я понял, что небо мертво.

Не ответит оно

на мой матерный гнев

обещаниями лучшей из жизней.

Не будет оно

долго слушать меня,

когда я, утомлённый рутиной,

любовью костлявой жены и детей,

что задыхаются в бункерной пыли,

выйду снова наружу

и изложу исповедь.

Не будет оно сострадать

последним оставшимся людям,

что говеют по днищам останков

когда-то великой страны.

Падало мёртвое небо,

смотря вниз пустой глазницей

спящего кошмарным сном

непобедимого солнца.

Падало небо

на запад, восток и Сибирь,

равномерно вселяя отчаяние.

Падало небо

на заросшие кости железных дорог,

на ядовитое маслянистое море,

на этажи, шоссе и площади,

на блевотину диких лесов,

где истошно кричали

мутанты-собаки,

на моё

измотанное увечьями тело

и изорванную

белой тряпкой душу.

Глядя вверх

до боли в морщинистой шее,

я вспоминал, как когда-то

здесь всё было живо.

Как тонуло

в хламидиях зелени

милое тёплое лето,

как зрел мощным нарывом

насущный вселенский вопрос:

«Как же жить?»,

как жена провожала

на чёртову суку-работу.

Как я не хотел вставать утром,

как я не хотел есть

просроченный суп

из безмозглых куриных голов.

Мне казалось,

сейчас сам я стал

головой в бесконечном бульоне,

и скоро меня

смоют в мягкую глотку-утиль.

Только мне уже будет

на это на всё наплевать.

Я не буду кричать,

когда зубы

меня разгрызут.

До свидания, плоть.

Я не знал, убивали ли небо.

Может, его подстрелили

огромным снарядом

из каверзной пушки.

Может, оно

истребилось само

вчера вечером,

в последний раз осмотрев

искалеченный мир,

словно прыгнувший с крыши дурак,

что валялся потом

красной кашей с дерьмом на асфальте.

Оно падало

так же стремительно,

как холодел мой рассудок.

Я больше не влезу

обратно в свой бункер.