Падальщики

Рука в кожаной перчатке сложилась в кулак и мощно ударила по двери.

– Выносите ваших мертвецов! – басовитый крик оглушил пространство между домами, оставляя после себя звенящую пустоту.

В этом безмолвии на улочке Друри-Лейн стояло несколько человек рядом с повозкой с запряженной лошадью. Их головы скрывали плащи – это был единственный щит для могильщиков от удушающей жары, поселившейся в Лондоне, а также от ужасного смрада нечистот и полчищ мух. Рядом стояла сухонькая бабка, которую прежде они не видели. Она была новенькой, всего лишь заменой для недавно почившей пряхи, которая за четыре пенса бросалась с головой в грязную работу по подсчету тел.

Им никто так и не ответил из дома, который был, наверное, уже двадцатым, если не тридцатым. Один из мортусов шагнул вперед и снова постучал в дверь, но ответом снова была тишина.

– Ладно. Я захожу… Нэт, ты со мной, – небрежно бросил усатый трупонос, заходя в дверь. Другой же, что был повыше, последовал за ним, сложив руки перед собой по привычке то ли в молитве, то ли в смирении.

Оставшиеся мужчины какое-то время переглядывались и закатывали глаза к верху, когда старуха-осмотрщица вновь залилась сплетнями о каждом доме. Однако вскоре самый крупный из всей этой компании подошел к повозке и, сложив руки на груди, уперся в стенку телеги. Другой же шикнул: «Эй, Уильям, не оставляй меня с этой…». В ответ здоровяк лишь равнодушно повел плечом и уставился в дверной проем, где исчезли его друзья, Джон и Нэт.

– С этой… Каргой, ты хотел сказать? Ну ничего, Фабиан, остался зато с какой дамой. Явно лучше этой недоделанной деревенщины, – старушка горделиво зачирикала, указывая на себя.

– Ну уж дудки, – Фабиан же, будучи самым мелким в своем кругу, да и самым вежливым, не смог ничего путного возразить. Порой ему казалось, что этот мешок с костями по имени Джезбел успел пожить в каждой семье, раз уж она знала, что какое-то дите родилось не от мужа, а где-то сынок успел проиграть все свое жалкое состояние в карты.

Бабка так и продолжала наседать на уши Фабиану, замечая то его некогда белую рубаху из тонкого льна, то его бледные руки, неприспособленные к работе. Парень в ответ мог только стыдливо прятать свои ладони с длинными пальцами, покрытые цыпками. Он, как агнец на заклании, поглядывал на Джезбел, порой прячась за Уильямом, как за немой скалой. Однако обычно тот покидал свое укрытие и отходил в сторону.

– Господи, ну и джентльмены здесь собрались! – сплюнула старуха на землю. Ее лицо, так похожее на печеное яблоко, сморщилось, когда она зашамкала. – Вот месяц назад такие могильщики попались, с ними можно было хоть поболтать, а тут... Тьфу, ну полное безрыбье! Крестьянская детина, какой-то святоша, Джон Картер и бледное чудо в купеческих обносках. Мельчаем мы, мельчаем.

– Мадам, а разве вам не запрещено... – Фабиан робко заметил, вспоминая, насколько были молчаливы прошлые осмотрщицы. Но Джезбел махнула рукой, не давая ему договорить.

– А кому сейчас есть дело до запретов, милок? Все либо сбежали, либо уже в яме. Да и вообще…

– Дура старая, может уже помолчишь, – зашипел Джон из проема двери, сразу привлекая к себе внимание. Двое мужчин вытаскивали тела поочередно. Одно. Два. Три. Четыре. Бабка вмиг замерла, и Фабиан выдохнул и хотел было подойти.

Но то ли Джон споткнулся и упал, то ли Нэт позади оплошал.

– Берегись! – выкрикнул Нэт, и затем произошло то, чего боялись все в их работе. Тело, пролежавшее в жаре не один день, упало из онемевших рук. Удар о круглый булыжник мостовой не был сухим – он вышел глухим и полым, как ударом мешком с требухой. А следом раздалось громкое, рваное шипение. Кожа на боку лопнула, выпуская наружу спертый дух разложения. Это было похоже на вздох самого чрева, вырвавшийся наружу вместе с темной жижей. Влажный треск разрываемой плоти на миг заглушил все вокруг них.

– Господи, ну и воняет! – простонал юноша, прикрывая свой нос.

– Фабиан, ну хоть не блевани… – вздохнул Джон, однако было уже поздно. Он присел рядом с взорвавшимся трупом. Опухшая бледно-зеленая шея была усеяна черными опухолями размером с яйцо. Он сморщился и тыкнул тело палкой, зыркнув в сторону Нэта. – Черт, вот ты застопорился, а теперь у нас повозка будет вонять на милю вокруг! Спасибо! Просто пре-кра-сно! Да и наш барашка мостовую сейчас лишний раз грязной сделал. Тут тебе не служба в монастыре, соберись!

– Хватит, – Нэт бросил на него короткий раздраженный взгляд. Он всегда стоял немного сутуло с полуприкрытым взглядом, словно читал. Это сразу выдавало в нем того человека, который был когда-то послушником в сытые времена. Джон лишь усмехнулся, пригладив вздернутые к верху усишки, как нахальный кот. – Лучше бы помог, а то только трепаться и можешь.

Вскоре тело с глухим стуком оказалось в прогнившей повозке. Лошадь зацокала копытами о дорогу, ощутив новый груз в телеге. Стоило лошади нервно фыркнуть, Уильям тут же оживился и подошел к животному, успокаивающе похлопав его по крупу. Темные глаза мужчины равнодушно бросили взгляд на труп, что лежал у его ног. Он взялся за холодную руку и отволок тело сторону, словно какую-то игрушку – лишь бы животное лишний раз не мучилось. Его знакомые не всегда понимали этого великана в черном плаще, но зато отлично понимали страх животного – что говорить про улицы, если даже воздух пропитался смертью.

Нэт же достал тряпку, которой обычно повязывал лицо. Он боялся сделать лишний вздох. Его мутило от сладковатой вони гниющей плоти, экскрементов и рвоты, которая залила эту зачумленную улочку. А ведь раньше Друри-Лейн был единственным проходом из бедного Сент-Джайлс-ин-де-Филдс на западе с более благоприятными районами Лондона.

– Поверь, не поможет, Натаниель, – сдавленно пробормотал Фабиан, придерживая рот рукой и отойдя в сторону. – Все равно вонять будет.

– Отнюдь, – Нэт покачал головой, прикусывая ветку розмарина, а затем повязал платок на лице. Он взялся за очередной труп, молодую девушку, сплошь и рядом покрытую фиолетовыми пятнами. Для мужчины она показалась даже слишком легкой по сравнению с другими телами. Секунда-другая, и девушка уже лежала среди остальных жертв. – Я уж лучше буду дышать так, нежели жмурами.

– Ну, это точно от чумы, и нечего меня звать! – Джезбел крякнула, наконец не выдержав смрада от лопнувшего тела. Она ловко для своего старого тела подпрыгнула к Фабиану с листком и растрепанным гусиным пером. – Пиши, что все от чумы полегли и я пойду. Уж больно скучные вы.

– Я… – вяло сказал юноша, но тут Нэт встал и подошел к старухе, расписываясь.

– Отстань от него, ведьма. Не владеет он письмом, – в ответ осмотрщица вырвала расписанную бумагу из рук бывшего послушника и с чувством собственного достоинства подняла свой давно обвисший подбородок, уходя прочь.

Тем временем Фабиан взглянул на девушку. Она была симпатичной, несмотря на лиловые пятна и крупные бубоны на тонкой шейке. Однако ее лицо было искажено посмертной гримасой боли, что была частой маской для жертв мора. Могильщик позеленел и отвернулся в отчаянной попытке забыть этот взгляд в пустоту. Джон вздохнул: «Что ж ты нежный какой-то? За неделю мог бы и привыкнуть».

Джон Картер, как часто его звали абсолютно все, – настоящего имени никто не знал – взглянул на повозку, где лежали тела, небрежно скинутые в кучу. Они сегодня полностью зачистили эту улочку, но спустя несколько дней нужно было снова явиться сюда, чтобы собрать свой гнилой урожай.

Иногда они находили что-то ценное, но это было скорее редкостью. Когда они приходили, другие могильщики уже успевали забрать свое и исчезали, словно стервятники. Тишина стояла плотной и тягучей стеной, и в ней, казалось, можно было услышать все: унылый стон ветра среди тесно поставленных домов, стук собственного сердца, дрожание чумного воздуха, бульканье черных бубонов на мертвых телах. Здесь, на узенькой темной дороге, посреди темнеющих зданий, казалось, что тела вот-вот зашевелятся, но нет... Усеянные крупными черными бубонами лица и конечности больше никогда не двинутся.

– Это же та, которая цветы продавала, – Нэт услышал, как Фабиан подошел к нему и отважился заглянуть в лицо девушки. В ответ послушник мог только хмыкнуть: для него уже практически все были на одно лицо. – Просто… Видел ее пару недель назад. Она такие красивые букеты отдавала задаром, лишь бы люди не ощущали эту вонь.

– Богоугодное дело, – мягко пробормотал Нэт.

Последний луч уже утонул за крышами, и воздух вдруг перестал быть горячим. Нэт стянул капюшон с маской, и голова стала невесомой, а кожа на лице, наконец, ощутила прохладу. Он прикрыл глаза, позволяя вечернему ветерку остудить разгорячённый лоб. Темные волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, и он с нескрываемым наслаждением провел ладонью по лицу, стирая липкую плёнку дня.

– Ты как будто помолодел, – раздалось рядом.

Фабиан стоял в двух шагах, теребя в пальцах край своей некогда белой рубахи. Он всё никак не мог успокоиться после той девушки-цветочницы. Он то и дело оглядывался на повозку, хотя тела уже были укрыты рядном.

– Весь день хотел снять. А сейчас... – Нэт повёл плечами, сбрасывая тяжесть плаща. Но вдруг взгляд Фабиана ушёл в сторону, и тот проследил за ним.

Со стороны повозки донёсся характерный звук – шорох ткани, звон монет, приглушённое ворчание. Джон Картер, не дожидаясь, пока окончательно стемнеет, уже обшаривал карманы только что погружённых тел. Работал он быстро, привычно, без тени брезгливости. Его пальцы скользили по окоченевшим конечностям, выуживая всё, что могло пригодиться: несколько мелких монет, медный перстенёк на распухшем пальце, засаленный платок, почти сгнивший кошель без единого фартинга внутри.

Фабиан смотрел на это, и его и без того бледное лицо становилось всё серее. Он отвернулся, вжал голову в плечи, будто надеясь стать невидимым. Губы его зашевелились в беззвучном протесте.

Уильям, привалившийся к оглобле, наблюдал за происходящим с полным равнодушием. Он видел в этой жизни слишком много такого, после чего чужие карманы перестали его волновать. Когда Джон вытащил особенно ценный трофей – серебряную брошь, – Уилл лишь перевёл взгляд на лошадь и снова замер.

Нэт смотрел дольше всех, но в его взгляде не было и капли осуждения или отвращения. Он знал Джона лучше остальных и понимал, что это все была привычка. Что для Джона обшарить мертвеца – всё равно что для Нэта перекреститься.

– И ты… ты позволяешь ему? – голос Фабиана дрогнул. Он смотрел на Нэта с такой надеждой, будто ждал, что тот сейчас шагнёт к повозке, схватит Джона за руку и скажет: «Не смей. Это грех».

– А кто я такой, чтобы запрещать? – голос Нэта стал резко холодным.

– Но ты же… – Фабиан запнулся, подбирая слово. – Ты же был при монастыре. Ты знаешь… знаешь, как правильно.

– Правильно, – повторил Нэт, и в голосе его скользнуло что-то горькое. – Я уже давно не знаю, Фабиан, что правильно. Знаю только, что Джон не станет есть, если не найдёт сегодня пару монет. И я не стану есть. Что уже говорить там про Уилла или про тебя. Из общего кармана платим за хлеб всем нам.

– Но это же мерзость! – Фабиан вскочил, его голос сорвался на фальцет, уставившись на тела в повозке. – Они же ещё… они же люди! Были людьми! А он шарит по ним, как крыса по помойке! И ты… ты стоишь и смотришь! Ты же должен…

– Что я должен? – Нэт вмиг обернулся к нему с широко распахнутыми глазами. В сумерках лицо его казалось высеченным из камня. – Должен прочесть отходную? Окропить святой водой, которой у нас нет? Похоронить по чину, на который у нас нет ни времени, ни сил?

Он шагнул к Фабиану, и тот попятился. Черные пряди упали на лоб бывшего послушника, и он стал больше похож на ворона. — Ты думаешь, кто-то сейчас смотрит на Друри-Лейн? Думаешь, Ему есть дело до того, оберут мертвеца или нет? Поздно бояться, Фабиан. Мы уже в аду. Просто называем это Лондоном.

Фабиан побелел так, что даже в темноте это было заметно. Губы его тряслись, но он молчал. Нэт смотрел на него ещё мгновение, потом дёрнул головой и решительно зашагал к повозке.

– Джон, посторонись.

Усатый мортус удивлённо вскинул брови, но послушно отодвинулся. Нэт, не глядя на Фабиана, сунул руку в карман ближайшего трупа. Пальцы его нащупали что-то холодное и круглое – он вытащил дешёвую пуговицу, мельком глянул и бросил обратно. Перевернул тело, обшарил другой бок. Ничего. Третий – под платьем звякнуло. В ткань были вшиты монеты, как последняя надежда уберечь хоть что-то от таких, как Джон. Нэт дёрнул ткань, и она затрещала. Мелочь со звоном посыпалась в темноту, и Джон проворно, почти по-собачьи, кинулся собирать.

– Вот это я понимаю, – довольно присвистнул он. – брат Нэт, а ты зря в подстриг пошёл тогда. Из тебя бы отличный…

– Заткнись, – оборвал Нэт, не повышая голоса, но так, что Джон тут же прикусил язык.

Рука Нэта, только что шарившая по мёртвому телу, мелко дрожала. Он сжал её в кулак и сунул в карман своего плаща, подальше от чужих глаз. Особенно от глаз Фабиана, который так и стоял, вжавшись в стену брошенного дома, и смотрел на него.

– Что смотришь? – бросил Нэт, не оборачиваясь. – Хочешь есть, так помогай. Не хочешь – сиди и молись. Никто тебя тут держать не будет. А нам втроем нужны монеты, чтобы купить еды.

Фабиан не ответил. Только губы его снова беззвучно зашевелились – и на этот раз Нэт был уверен, что это не протест, а молитва. Молитва за него.

– Молись лучше за себя, – сказал он тихо и горько.

Он наклонился к следующему телу, и пальцы его снова принялись за работу. Лицо его ничего не выражало, но внутри, где-то под рёбрами, саднило так, будто он каждый раз запускал руку не в чужой карман, а в собственную душу.

Уильям, не проронивший ни звука за всё это время, перевёл взгляд с Фабиана на Нэта и обратно. Потом медленно подошёл к повозке и молча встал рядом с Джоном. Он помогать не стал, но и не ушёл. Стоял в качестве охраны, на всякий случай, ведь в любой момент могли нагрянуть и другие падальщики – не вороны или голодные собаки, а люди, такие же как и они.

Наконец, где-то вдалеке звякнул колокольчик – другой отряд могильщиков начинал ночную смену, и тишина соседних улочек заткнулась криками: «Выносите ваших мертвецов». Уильям хмыкнул, впервые издав звук за весь этот день, и Нэт с Джоном бросили все свои дела, четко давая понять, что нужно было уходить.

Спустя какое-то время повозка выехала с ночной улицы, сопровождаемая четырьмя могильщиками, и направилась в сторону севера, чтобы сдать холодный урожай мора. Трое шли вполне уверенно, а вот последний ненадолго останавливался. Фабиан порой смотрел на небо, ощущая, как кровь шумела в ушах. Он выискивал звезды, словно те могли утешить его. Однако небо над Лондоном оставалось пустым – кости звезд давно истлели за это ужасное лето 1665 года. Там была только тьма — густая, липкая, как чернила на листе Джезбел для расписки.