Падать с закрытыми глазами.

У Анатолия Фёдоровича случился удар. Уже не первый.

Предыдущий застал его спустя всего две недели после празднования шестидясилетнего юбилея; сидя в кино и наслаждаясь просмотром новой картины его любимого режиссёра, он внезапно ощутил сначала лёгкое покалывание в груди, а после заметил, что лица актёров на экране начали расплываться. Когда все уже произошло и люди принялись вставать со своих мест, Анатолий Фёдорович, невзначай, с горечью подумал о том, что видимо так и не узнает чем закончится эта кинокартина; а после сразу же потерял сознание.

Позже он не раз возвращался к этой ситуации и с недовольством корил себя за подобные мысли. "Что ещё за глупость, — говорил он себе, — в последний миг своей жизни, имея взрослых детей, маленьких внуков и память об умершей жене, подумать и расстроиться по поводу какого-то фильма, пусть даже и от любимого режиссёра".

Теперь же он был не в кинотеатре, а дома, в своей уютной гостиной, где с предметов интерьера ещё не стёрлась рука жены, а стены ещё хранили в себе отзвуки детского смеха. В этот раз он был совершенно один; и почувствовав знакомую боль, что зарождалась где-то в середине груди, первое, что он подумал: это конец. И не только потому, что рядом не было никого, кто мог бы вызвать скорую или оказать первую помощь; скорее в самом характере боли, потому как она нещадно ударила его в грудь, было что-то роковое, как глухой звук с которым рвётся струна посреди мелодичного соло.

Но машинально схвативсшись правой рукой за сердце, Анатолий Фёдорович, в последний свой миг, снова не подумал ни о детях, ни о внуках, и даже ни о жене; последняя мысль перенесла его в далёкий день беззаботного детства.

Будучи непоседливым мальчуганом, маленький Толя, когда родители уходили вместе в магазин, взбирался, словно на гору, на спинку диваного кресла, упирался лопатками в стену и, как следует оттолкнувшись, летел вниз, представляя себя то смелым десантником, то свободно пикирующей птицей. Совершенно позабыв о соседях с первого этажа и отбитых пятках, он снова отправлялся на свое возхождение.

Больше всего, после самого полёта, конечно же, ему нравилось взобравшись на вершину, смотреть на будто выплавший из под балкона двор с детской площадкой; он чувствовал себя шпионом, что был послан следить за соседскими детьми; потом, словно заметив опасность, он снова летел в свое укрытие.

После очередного приземления, Толя поймал себя на мысли, что в момент каждого полёта неотрывно приковывает взгляд к полу. "Что за глупость, — говорил он себе, — я же секретный агент или птица свободного полёта, а им, храбрецам, необладающим страхом высоты, явно нет нужды смотреть вниз". Так он подумал и снова взобрался на спинку диванного кресла. И чтобы ещё прочнее укрепиться в ряду смельчаков всея планета земля, он решил, что и вовсе будет падать с закрытыми глазами.

Закрыв глаза, Толя оттолкнулся изо всех сил и почувствовал, как его тело наполнила необычайная лёгкость, будто кто-то по щелчку пальцев отключил земное притяжение и он повис в воздухе. Ему даже захотелось открыть глаза, но он сразу подумал, что это действие претит духу настоящих смельчаков, и только посильнее зажмурил их и выставил в стороны руки. Каким же прекрасным было это чувство невесомости: оно покалывало кончики пальцев, перехватывало дыхание, ускоряло биение Толиного сердца. Ему вдруг вспомнился пустынный берег моря на закате дня и одинокая чайка, что кружила и кружила над водой, не в поисках чего-то, а исключительно для собственного удовольствия. После она перестала кружиться и, расправив крылья, полетела вдоль берега навстречу закату. Последний луч солнца прошёлся по её белоснежным перьями, и темень ночи скрыла её навсегда, оставив лишь привкус чего-то несбыточного, но такого манящего.

Но, к сожалению, даже ни одной птице не суждено летать вечно, что уж взять с мальчика прыгующего с диванного кресла. Ему показалось, что это не он достиг пола, а сам пол, со всего размаху, больно ударил по его беззащитному телу. Некогда крепкие ноги, обессилев в полете, подогнулись, и почувствовав боль в коленях, Толя открыл наконец глаза, и первое, что он увидел — причудливый узор на коричневом ковре, что приближался со стремительной скоростью. Его маленькая голова, будто раскололась надвое, в ушах загудело, глаза накрыла тёмная пелена. И тогда Толя, забыв о своих храбрых мечтах, заплакал. Заплакал горько и протяжно, скорее не от боли, а от обиды.

Этот плач все ещё звучал в ушах Анатолия Фёдоровича. Его тело на мгновение стало будто чуточку легче; в затухающем взгляде все ещё стоял выплавший из под балкона двор, но вскоре исчез и он вместе с последним огоньком жизни.