Падаван Создателя

Глава 1. Золотые нити

«Эмпатия — это мост через Силу. Но помни, падаван: по открытому мосту могут прийти не только с мольбой о помощи. По нему в твой разум может шагнуть безумие». — Из удаленных архивов Храма Джедаев. Автор неизвестен.

Нити пели.

Не словами — словами вообще никто не смел петь в Зале Тысячи Фонтанов. Даже вода здесь журчала вполголоса, мягко скользя по замшелым ступеням, словно стыдилась нарушить тяжелую, влажную тишину, пахнущую озоном и древним камнем. Нити пели иначе: всем своим невидимым телом, всей бесконечной длиной, от самого корня до истончающегося кончика. Они дрожали, как струны исполинского инструмента, который никто не держит в руках, но который всё равно вибрирует, рождая глубокий, проникающий под самую кожу гул. Потому что так задумал Тот, кто натянул их между всем живым.

Эвран сидел неподвижно уже больше часа. От долгого сидения на каменном полу голени давно онемели, превратившись в два бесчувственных чурбана, а между лопатками стянулся тугой узел напряжения. Со стороны он выглядел, наверное, как образец прилежного падавана: спина вытянута в струну, ладони расслабленно покоятся на коленях, подбородок чуть опущен, дыхание ровное, неглубокое. Мастер Дэрин, взглянув на него, мог бы одобрительно сомкнуть губы.

Но тем, что происходило внутри падавана, Мастер был бы доволен значительно меньше.

Под опущенными веками мир терял свои границы и становился кристально честным.

Стены зала, испещренные барельефами, растворялись в серой дымке.

Куполообразный потолок исчезал.

Оставалась только сеть — ослепительно-золотистая паутина, уходящая в бесконечность во все стороны разом. Живая, дышащая геометрия, где каждая линия была чьим-то сердцебиением. Эвран уже давно перестал пугаться того, что видит её так ясно. На общих занятиях по медитации другие падаваны, зажмурившись, шепотом описывали Силу как «подводное течение», как «тёплый ветер в волосах», как «тяжесть в груди». Учитель Дэрин однажды бесстрастным тоном обронил что-то про «пустоту, в которой содержится всё сущее», и класс, как по команде, серьёзно закивал, делая вид, что всё понял.

Эвран тогда тоже кивнул. Но вместо пустоты перед его внутренним взором раскинулось море света. Он видел нити.

Вот большой кантерский папоротник в дальнем, самом влажном углу зала. Нить растения была толстой, как корабельный канат, густой, янтарно-жёлтой. Она пульсировала с ленивым, древним достоинством, перекатывая свет внутри себя раз в несколько секунд, словно тягучую смолу. Дерево никуда не торопилось. Дереву было глубоко плевать на ритуалы Ордена, проваленные экзамены и гудящие тренировочные мечи. Дерево просто пило воду и свет, и всё у него было правильно. Эвран мог бы позавидовать этой тяжеловесной безмятежности, если бы умел завидовать папоротникам.

А вот маленький зверёк — что-то вроде местной белки с тремя кисточками на хвосте и совершенно неуместной для таких размеров самоуверенностью — бесшумно прошмыгнул под каменной скамьёй в двух метрах от его коленей. Его нить колотилась быстро-быстро, тонкая, слепящая, как неисправный сигнальный маяк: жизнь-жизнь-жизнь-добыча-опасность-жизнь-добыча! Эвран невольно дернул уголком губ, подавляя улыбку. Зверька не мучили экзистенциальные вопросы о предназначении джедая. У него был только голод и хрустящий жук в перспективе.

Фонтаны на заднем фоне выводили свою бесконечную колыбельную. Вода в этом зале была настроена на архитектуру так хитро, что звук от падения струй в многоярусные чаши получался не плоским, а округлым, объемным, обволакивающим уши, словно живое существо. Эвран позволил себе выдохнуть по-настоящему: со свистом выпустил воздух сквозь зубы, опустошая лёгкие до самого дна, чувствуя, как расслабляются ребра.

Нити вокруг него светились ровным, ласковым сиянием.

Вот в чём заключался истинный секрет Зала Тысячи Фонтанов — здесь нити не кричали. Они просто существовали. Растения, журчащая вода, редкие зверьки, несколько старших падаванов в дальнем, утонувшем в полумраке крыле. Те медитировали с такой железобетонной концентрацией, что их линии выровнялись, успокоились и теперь струились мягким, промытым золотом. Эвран давно научился чувствовать эту разницу: нить спящего человека всегда казалась чуть затуманенной, покрытой пыльцой, а нить того, кто погрузился в Силу — звенела чистотой, как свежевымытое стекло под лучами солнца.

Он осторожно потянулся к ним мысленно — не чтобы вторгнуться, не чтобы прочитать чужие тайны, а просто… прикоснуться. Как музыкант ласково проводит подушечками пальцев по струнам арфы, не желая извлекать аккорд, а лишь проверяя её готовность звучать. Наслаждаясь самим натяжением.

Тепло откликнулось мгновенно, окатив его с ног до головы.

Это было лучшее ощущение из всех, что он знал в своей жизни. Лучше запаха горячих тостов с пряностями на завтрак в гудящей общей трапезной. Лучше того пьянящего чувства в плечах, когда на тренировке световой меч вдруг становился продолжением руки, и всё получалось идеально. Лучше даже долгих вечерних разговоров с Рио — хотя разговоры с Рио, сопровождаемые смехом и контрабандными сладостями, были чертовски хороши.

Это тепло в медитации не имело физического источника. Оно не требовало причин. Оно просто было — разлитое везде и сразу, согревающее каждую золотую линию. Как будто кто-то бесконечно большой, древний и очень терпеливый смотрел сверху на этот влажный каменный зал, на папоротник, на суетливую трёххвостую белку, на замершего мальчика — и находил картину правильной.

Ты здесь, — подумал Эвран. Не словами, которые бы только всё испортили, а самой сутью своего существа, толчком крови в венах. — Ты всегда здесь.

Нити пели в ответ.

Он не услышал, как тяжелая дубовая створка двери с тихим шорохом скользнула в паз.

Нити предупредили его раньше. На самом краю восприятия пространство вдруг исказилось, пошло рябью. Появилось новое присутствие. За ним второе. Третье. Эвран, движимый почти автоматической привычкой, чуть скользнул вниманием в ту сторону — просто мазнуть взглядом, почувствовать, кто нарушил покой Зала, — и в ту же миллисекунду горько об этом пожалел.

Среди безмятежного, текучего золота вдруг с треском возникла багровая линия.

Она не вошла плавно. Она именно вспорола пространство, резко и жестоко, как грязная трещина поползла по идеальному хрусталю. Уродливая, зазубренная, пульсирующая рваным, больным ритмом — то вспыхивала ослепительным кармином, режущим внутренний взор, то почти гасла до гнилостно-бордового, то снова взрывалась гарью. В ней не было медленного янтарного достоинства папоротника. Не было серебристого мерцания белки. От этой нити несло пеплом и кислым потом. В ней был стыд.

Эвран знал, как выглядит стыд в плетении Силы. Он видел эту гниющую краску много раз у других.

Но знать теорию — это одно.

Удар пришёлся прямо в солнечное сплетение. Тупой, широкий, физически осязаемый, словно кто-то с размаху приложил его поперек груди тяжелой деревянной балкой. Воздух со свистом выбило из лёгких. Горло перехватило спазмом. Эвран не успел ни выставить ментальный щит, ни отшатнуться в сторону. Он был слишком открыт, слишком далеко ушёл в созерцание, распахнув грудь навстречу миру, слишком доверчиво растворился в тишине поющих вод. И теперь стыд чужого человека — острый, едкий, разъедающий кожу, какой бывает только от унизительного, публичного провала — обрушился на него раскаленной лавой.

Все видели. Они все смотрели, как я споткнулся и рухнул лицом в пыль. Все до единого видели, и теперь они знают, какое я ничтожество.

Это были не его мысли. Разумом он цеплялся за этот факт. Но телу было наплевать на логику. Тело не знало разницы.

Сердце Эврана сбилось с привычного ровного ритма: раз, два, болезненный провал — и вдруг заколотилось о рёбра в чужом, паническом темпе загнанной жертвы. Позвоночник обдало ледяной крошкой. Ладони мгновенно стали мокрыми и холодными, пальцы скрючились, будто чужие. Он попытался судорожно отступить назад, выстроить внутри хоть что-нибудь: ментальную кирпичную стену, мутный заслон, хотя бы тончайшую мыльную плёнку поверх зияющей раны восприятия. Но глубокая медитация уже разобрала все его привычные барьеры до самого фундамента. Чужой, липкий стыд затекал во все щели, наполняя рот вкусом желчи.

Мальчик судорожно схватился за грудь обеими руками, комкая ткань туники.

Встать не получилось. Ноги превратились в вату — не из-за того, что затекли, а потому что нервная система искренне пыталась переварить чужую агонию, не понимая, куда бежать и где прятаться. Эвран со стоном завалился вперед, уткнувшись вспотевшими ладонями в прохладный, шершавый камень пола. Он дышал короткими, рваными глотками, хватая ртом воздух, как марафонец на финише.

Это не моё, — твердил он себе, крепко зажмурившись, пока перед глазами плясали красные круги. — Это не моё, это чужое, отпусти, это не…

Багровая нить вдруг полыхнула так ярко, что заныли виски.

Тот, у двери, видимо, прокрутил в голове конкретный момент своего позора — чей-то смешок, презрительно изогнутую бровь наставника, звук собственного падения, — и концентрация стыда удвоилась.

Эвран со скрипом сжал челюсти до боли в зубах. Его собственное тело, окончательно поверив, что этот позор принадлежит ему, щедро выдало весь сопутствующий арсенал: щёки вспыхнули невыносимым жаром, плечи инстинктивно вжались в шею. Появилось непреодолимое, животное желание сжаться в комок, стать размером с пылинку, исчезнуть. Желание, чтобы каменные плиты под ладонями прямо сейчас разошлись и милосердно поглотили его с головой.

Сквозь шум крови в ушах он почти не расслышал тихих шагов.

Тяжелая рука легла ему на опущенное плечо. Легла твердо, веско — без жестокости, но и без малейшей капли жалости или церемоний. Просто констатация факта: рука есть, она здесь, она контролирует ситуацию и никуда не денется.

Багровое марево погасло в ту же секунду.

Оно не рассеялось постепенно, как дым. Оно исчезло сразу, как отрубленное. Будто кто-то взял невидимые ножницы и хладнокровно перерезал гниющую нить. Эвран издал долгий, дрожащий, полузадушенный всхлип, жадно втягивая носом влажный воздух зала. Несколько секунд он просто стоял на четвереньках и дышал, глядя на каплю собственного пота, упавшую на серый камень. Воздух снова пах озоном, а не паникой. Грудь снова слушалась его собственных команд. Чужая истерика отступила.

Аура Мастера Дэрина, накрывшая его сверху, походила на погружение в абсолютный мрак.

Это не была пугающая темнота из детских кошмаров. Она была ледяной. Идеально, стерильно холодной, кристаллизованной до такой степени, что в ней физически не могли существовать ни чужой стыд, ни страх, ни боль. Это была не стена. Это был монолитный ледник. Нити Силы рядом с Мастером не исчезали, но мгновенно теряли голос, застывали, превращаясь из живых, вибрирующих струн в плоские картинки на страницах старой книги. На них можно было смотреть. К ним нельзя было прикоснуться. От самого Дэрина пахло свежевыстиранным льном и оружейной смазкой.

В любой другой день Эвран мог бы с тоской подумать, что в этой ауре нет ни капли тепла, ни искры сострадания.

Но сейчас он глотал холодный воздух, чувствуя, как унимается дрожь в руках, и был безмерно благодарен этому леднику.

— Встань, — голос Мастера Дэрина прозвучал над головой сухо и ровно, как удар камня о камень. Не «поднимись», не «встань, пожалуйста, тебе лучше?». Одно короткое слово без малейших интонационных примесей. Широкая ладонь не убиралась с плеча Эврана, пока мальчик, неловко перебирая онемевшими ногами, не выпрямился.

Он виновато поднял глаза.

Мастер Дэрин смотрел на него сверху вниз, не мигая. Лицо наставника выглядело как всегда: застывшая маска, ни одного лишнего микровыражения, ни одного мускула, дрогнувшего так, чтобы ученик мог прочитать эмоцию. Выцветшие серые глаза смотрели цепко. Глубокие морщины у внешних уголков — прорезанные не частым смехом, а суровым временем и ветрами чужих планет — казались высеченными резцом. Но Эвран, два года изо дня в день изучавший это лицо, научился замечать микроскопические детали. Упрямая вертикальная складка между бровями Дэрина сейчас залегла на долю миллиметра глубже обычного.

— Ты снова ушёл слишком далеко, — констатировал Мастер. Слово «снова» ударило по ушам больнее подзатыльника. — И оставил щиты опущенными.

— Я… я работал над открытостью восприятия, Мастер, — хрипло отозвался Эвран, сглатывая вязкую слюну. Это была правда. Просто жалкая, урезанная её часть.

— Я вижу, над чем ты работал. — Дэрин наконец убрал руку. Холодная монолитная стена его ауры мгновенно стала тоньше. Она не исчезла совсем, но сдвинулась назад, как отлив, обнажая мокрый берег. — Сядь нормально.

Эвран торопливо опустился на скрещенные ноги, пряча всё ещё подрагивающие пальцы в складках мантии. Мастер Дэрин плавно, без единого лишнего движения, опустился на камни напротив. Он не стал скрещивать ноги, сел свободно, опираясь локтем о колено. Он почти никогда не принимал классические позы медитации в присутствии ученика, словно языком тела подчеркивая: это не формальный урок, это разговор. Хотя Эвран прекрасно знал: каждый разговор с Мастером был уроком, просто без расписания и оценок.

— Эмоции — иллюзия, — произнёс Дэрин тоном, которым обычно сообщают, что вода мокрая, а песок сыплется. В его голосе не было обвинения, только констатация непреложного закона физики. — Ты это знаешь.

— Знаю, Мастер.

— Каждое чувство, которое ты принимаешь внутрь себя, создаёт привязанность. Привязанность цепляется за эго. Привязанность неизбежно порождает страдание. — Дэрин выдержал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе под аккомпанемент фонтанов. — Что именно ты сейчас чувствовал?

Эвран отвел взгляд, рассматривая узор микротрещин на полу. Он мог бы соврать. Мог бы неопределенно пожать плечами и сказать «ничего особенного» или «просто потерял концентрацию на мгновение». Мастер Дэрин, обладая проницательностью хищной птицы, разумеется, не поверил бы ни единому слову. Но он бы кивнул и принял этот ответ — потому что иногда, казалось, Мастер сам предпочитал не пачкаться в деталях чужих переживаний.

— Стыд, — выдавил из себя Эвран, чувствуя, как краска снова приливает к ушам. — Чей-то чужой. Тот падаван, что вошел… кажется, он упал на тренировке или опозорился перед классом. Что-то вроде того.

Дэрин даже не повернул головы в сторону дверей. Он не спросил имя падавана. Его совершенно не интересовала личность того, кто принес с собой эту грязь.

— И ты услужливо распахнул двери и впустил это в себя.

— Я не впускал! — Эвран невольно подался вперед, в голосе прорезалась отчаянная защита. — Оно само…

— Потому что ты был открыт. — Голос Мастера не повысился ни на полтона, не стал резче, но в нём появилась свинцовая плотность, пригвоздившая мальчика к месту. — Ты сам снял створки с петель и теперь жалуешься, что в дом ворвался ураган и разнес мебель. Джедай — это не впитывающая губка, Эвран. Губка собирает грязь и гниет. Джедай — это сосуд. Пустой. Гладкий изнутри. Покой приходит только через абсолютную пустоту, а не через наполненность чужими истериками и болью.

Эвран смотрел в выцветшие серые глаза наставника и медленно, механически кивал.

Пустой сосуд, — билось в его мозгу. — Пустой. Без золотых нитей, прошивающих пространство. Без их вибрации. Без этого всеобъемлющего, абсолютного тепла, которое я пил полной грудью всего минуту назад. Просто кувшин, в котором гуляет ветер.

Он послушно попытался представить себя пустым. Зажмурился и попробовал честно выскрести из себя всё: гул Силы, страх перед укорами, радость от присутствия света.

Получилось что-то зловещее и холодное. Похожее на заброшенную комнату с выбитыми окнами, где по углам собирается пыль, а по ночам воет сквозняк.

— Да, Мастер, — покорно произнёс он вслух, открывая глаза.

Дэрин изучал его лицо ещё секунду — всё так же бесстрастно, без осуждения или разочарования, словно смотрел на деталь механизма, которую предстоит долго полировать. Затем плавно поднялся на ноги.

— До ужина остался час. Потрать его на восстановление барьеров. С пользой.

Тяжелая теплая рука снова легла на плечо Эврана — на этот раз коротко, ровно на один удар сердца, оставив после себя ощущение грубой ткани рукава. И убралась.

Мастер Дэрин развернулся и зашагал к выходу, его шаги поглощались журчанием воды. Эвран смотрел в прямую, как шомпол, спину наставника и в который раз думал, что так и не научился переводить язык его жестов. Было ли это мимолетное прикосновение знаком скупого одобрения? Или просто мышечной привычкой взрослого, поправляющего младшего?

Скорее всего, и тем, и другим.

Ночной Корусант не умел молчать. Он вообще не знал, что такое тишина.

Эвран стоял босиком на холодном металлическом полу у окна своего блока — крохотной, стерильно-аскетичной комнаты, где из мебели была лишь узкая, жесткая кровать да полка для двух сменных туник. Он прижимался лбом к прохладному транспаристилу и смотрел вниз. Город-планета пылал. Он светился весь целиком, от горизонта до горизонта, уходя в бездонную пропасть слоями неоновых артерий. Красные, синие, болезненно-белые огни прорезали смог. Там, внизу, неслись реки спидеров. Миллиарды горящих окон. Миллиарды рекламных экранов, транслирующих цветной шум.

Миллиарды нитей.

Эвран сейчас не открывался. Он сидел в глухой обороне, стянув свои ментальные щиты так плотно, как только мог, запечатав себя в тот самый «пустой сосуд», о котором говорил Дэрин. Но он всё равно знал. Рассудком, кожей, спинным мозгом. За каждым из этих крошечных огней на километровой глубине пульсировала чья-то жизнь. Кто-то прямо сейчас падал от усталости после смены на фабрике. Кто-то грыз кулаки от голода. Кто-то скалил зубы в пьяной драке. Кто-то любил, задыхаясь от нежности. Кто-то кричал от животного ужаса в темной подворотне. Кто-то испускал последний вздох.

Миллиарды переплетенных жизней, до которых он сейчас не дотягивался внутренним взором, но присутствие которых давило на виски. Он чувствовал их коллективную массу как низкочастотный, дробящий кости гул гигантского генератора за тонкой стеной. Нельзя было просто закрыть глаза и сказать себе, что этого океана не существует.

Мальчик с глухим вздохом отстранился от стекла. Подошел к узкому столу и взял в руки световой меч.

Стандартная учебная модель. Серийный выпуск. Точно такой же цилиндр из матового дюрастали лежал сейчас на тумбочках у десятков других падаванов его возраста — тех, кто ещё не заслужил право пройти Сбор, кто томится в ожидании своей очереди на Илуме, кто только зубрит формы боя.

Рукоять была гладкой, зализанной до блеска, без единой индивидуальной царапины или гравировки. Казённое оружие в Ордене берегли, оно переходило из рук в руки, от одного выросшего ученика к новому малышу. Эвран взвесил холодный металл на ладони и поймал себя на мысли: сколько влажных от волнения рук сжимало этот эфес до него? Наверное, много. Сотни. И, может быть, кто-то из тех безымянных мальчиков и девочек тоже провалил своё испытание в ледяных пещерах.

Или нет, — цинично шепнул внутренний голос. — Скорее всего, они справились. А ты — нет.

Он не стал нажимать кнопку активации. Не захотел слышать гудение плазмы. Просто сжимал цилиндр побелевшими пальцами и смотрел сквозь него.

Ему было двенадцать, когда транспортник сел на заснеженную посадочную площадку Илума. Ритуал назывался Сбором. Какое красивое, правильное, торжественное слово. Всё звучало так просто: падаван заходит в пещеры во время бури, слушает зов своего кайбер-кристалла, преодолевает легкий внутренний барьер, находит камень и выходит с победой. Все через это проходят. Это базовая ступень эволюции джедая.

Внутри тех пещер оказалось не просто холодно. Там стоял мороз, выжигающий лёгкие, превращающий дыхание в колючий снег. И там была густая, осязаемая тьма.

И ещё — там жили голоса. Никаких призраков, конечно, не было, рациональный разум Эврана понял это позже, когда он сидел в челноке, завернутый в термоодеяло, и стучал зубами об ободок кружки с горячим чаем. Это были лишь эмоциональные отпечатки. Фантомы в Силе. Тысячелетиями падаваны входили под эти своды, и камни, как губка (та самая губка, которую так ненавидел Дэрин), впитали их переживания. Животный страх темноты перед испытанием. Лихорадочная надежда. Липкое отчаяние тех, кто часами бродил кругами и не слышал зова. Торжествующий крик тех, кто наконец увидел сияние кайбера.

Для нормального джедая это было бы просто «эхо прошлого». Едва различимый шепот истории.

Но для Эврана, с его содранной кожей восприятия, это оказалось всем.

Он простоял в ледяной кишке пещеры три часа, намертво вжавшись лопатками в промерзшую скалу. Он физически не мог оторвать подошвы от земли. Чужой, многовековой страх выл в его ушах громче снаружи бушующей метели. Ему казалось, что десятки призрачных рук хватают его за плечи, рвут тунику, ледяными пальцами лезут прямо под ребра — нет, не было никаких рук, прекрати, это просто старые нити, просто эмоции из прошлого! — но его собственное тело билось в конвульсиях, не понимая разницы.

Его кристалл пел где-то там, в глубине синих льдов. Эвран слышал его — тонко, слабо, едва-едва уловимо, как плач ребёнка за тяжелой железной дверью, в которую с той стороны ломится обезумевшая толпа. Он пытался сделать шаг навстречу этой песне, но чужая паника сбивала его с ног. Он не смог пробиться сквозь вековой слой истерики. Не смог сделать себя пустым.

Мастера нашли его у самого входа. Он лежал на камнях, свернувшись в позе эмбриона. Он даже не помнил, как дополз обратно.

Эвран разжал пальцы. Меч с тихим, глухим стуком лег обратно на столешницу. Аккуратно. Ровно параллельно краю стола, как учил Мастер.

Не раздеваясь, прямо в жесткой тунике и сапогах, он рухнул на кровать и уставился в потолок. Потолок был тускло-серым и совершенно, благословенно немым. Никаких золотых нитей, никаких кричащих неоновых огней, никаких отголосков чужой агонии. Просто кусок пластобетона.

Зачем, — мысленно спросил он в эту глухую серость. Не вслух, шевеля губами — Создатель прекрасно слышал и без артикуляции, в этом Эвран не сомневался ни на миг. — Зачем мне дано видеть всё это так ярко, если я не имею права этим пользоваться? Я слышу их всех. Я чувствую, как рвутся их нити, я пью их боль, словно свою собственную воду. А Орден твердит мне: закройся. Запечатай двери. Стань кувшином с пустотой внутри. Но тогда ответь мне, зачем Ты вообще настроил мои глаза и душу на Твои нити? Чтобы я всю жизнь потратил на то, чтобы отворачиваться от них и делать вид, что мир — это просто глухой камень?

Нити молчали. Создатель не спускался с потолка, чтобы прочесть лекцию.

Он вообще никогда не отвечал вот так, в лоб, прямым текстом — это было бы слишком грубо, слишком по-человечески. Эвран знал это по опыту. Создатель отвечал позже. Растворенными в повседневности мелочами. Невероятными, математически невозможными совпадениями. Тем, под каким идеальным углом падает луч заката на пыльный пол библиотеки, когда тебе грустно. Или тем, как нелепая трёххвостая белка сваливается тебе на голову ровно в ту секунду, когда ты готов опустить руки. Но сейчас, глухой ночью, когда в грудине всё ещё ныло фантомной болью от чужого стыда, а в горле стоял ком — ждать этих тонких ответов было невыносимо тяжело.

Они все носят броню, — думал мальчик, слушая, как за окном воет сирена пролетающей полицейской машины. — Мастер Дэрин носит ледяной панцирь толщиной в метр. Старшие Рыцари кутаются в кодексы и мантры. Даже Рио, наверное, носит щит — просто его броня выкована из шуток и легкой улыбки, от которой всё отскакивает. А на мне броня почему-то не приживается. Я весь наружу. Может, это знак, что она мне вообще не нужна? Или, что вероятнее, я просто бракованный джедай и делаю всё не так.

За окном неугомонный Корусант продолжал вибрировать своим тысячеголосым гулом.

Где-то там, среди миллиардов подрагивающих в ночи огней, лежал сейчас тот самый падаван из Зала Фонтанов. Лежал так же, как Эвран, пялясь в темноту спальни, сгорая от воспоминаний о том, как смешно и жалко он растянулся на матах, и как все на него смотрели. Эвран не знал ни его имени, ни лица, ни цвета его глаз. Но он точно знал, что этот человек прямо сейчас дышит одной с ним болью.

Это абстрактное знание, по сути, ничего не меняло в устройстве галактики. Оно не могло исправить оценку того падавана или помочь Эврану собрать его собственный меч.

Но это знание — эта невидимая, натянутая между ними нить — просто было. И в этом скрывался какой-то странный, пока недоступный ему смысл.

Эвран тяжело вздохнул и закрыл глаза. Под опущенными веками, сквозь наспех возведенные барьеры, всё равно пробивалось слабое свечение. Он не открывал щиты, нет. Просто свет Творения был слишком сильным, он всегда немного просвечивал сквозь любые человеческие стены, как полуденное солнце сквозь дешевые, истертые шторы. Далеко-далеко, сквозь переборки и этажи Храма, медленно и тягуче пульсировала янтарная нить старого папоротника в Зале Тысячи Фонтанов.

Дерево пило воду. Дереву было хорошо.

Эвран погрузился в сон с усталой, но успокаивающей мыслью о том, что быть папоротником, наверное, — самая правильная судьба в этой галактике.

Он проспит свои положенные шесть часов и утром откроет глаза ровно с тем же нерешенным вопросом к потолку. Создатель всё ещё не пришлёт инструкцию. Но за завтраком в трапезной Рио обязательно плюхнется рядом, без спроса пододвинет ему половину своей порции сладких лепешек и сморозит какую-нибудь фантастическую глупость про Мастера Йоду. И Эвран, давясь смехом и крошками, на пару минут забудет о своей душевной открытости, чужой боли и ледяных пещерах Илума.

Может быть, тепло в смеющихся глазах друга и будет тем самым ответом Создателя. А может быть, и нет.

Пока он спал, миллиарды огней за окном продолжали гореть.