Падение

Клавдий молча смотрел в окно. Сегодняшний вид его завораживал. Небо такой красоты встречалось ему впервые. Да и как иначе — парню едва перевалило за двадцать лет! Сказать, что он был хорош собой, нельзя. Жизнь потрепала, а потом и болезнь, которая сотни лет косила жителей страны. Жуть!

Он проковылял на второй этаж огромного загородного дома. Сложенное из массивных бревен строение принадлежало известному боярину. Клавдий осторожно подкрался к двери, покачиваясь при этом, как болванчик. Или как кукла-неваляшка. И прижался к стене.

Клавдий мог бы войти, но отсутствие обеих рук и вечная рассеянность заставляли его сейчас тупо пялиться на дверь в комнату. Паренек сделал грустное лицо, причем мина получилась кислой, как неспелый лимон, и дожидался хозяина.

Когда Симеон Евграфыч с трудом разлепил глаза, за окном мрачнело серое и тяжелое утро. На самом деле, старому боярину было уже все равно: для него каждое утро облепляло новый день серостью и беспросветной тяжестью.

— Клаааааашкааааа! — заорал он, что есть мочи, напрягая старческие легкие.

Симеону Евграфычу недавно перевалило за семьдесят. Это когда-то давно люди доживали до девяноста, а то и ста лет — и чувствовали себя прекрасно. Но эти светлые времена давно прошли.

Кряхтя, старик покрутился на кровати, пытаясь встать. Его уже давно мучила подагра, он страдал он проблем со здоровьем в таком количестве, что личный врач давно уже удивлялся — как вообще с таким можно жить?

Бросив еще один взгляд на серое небо, Симеон Евграфыч простонал:

— Да когда это уже кончится! Клааашкааааа!!

Клашка был никудышным слугой. Просто никакущим. Но Дума Тридцать Седьмого Созыва приняла волевое решение — каждому человеку в возрасте старше шестидесяти пяти лет дать слугу. Помощника на содержание — за еду, проще говоря.

— С работой в стране совсем тяжко, когда такие идиоты кругом, — пробормотал старик и, собравшись с силами, наконец-таки поднялся на кровати.

Сам он, как боярин этой Думы Тридцать Седьмого Созыва, был против этой нормы. Оставаясь самым старым ее представителем, он искренне надеялся, что его-то не коснется эта новомодная глупость. Но нет. Коснулась, да еще как!

Клавдий стоял за дверью и слышал все эти крики и старческое бормотание. Хотя он был лишен рук, слух у него был просто отменный. И, в отличие от своего хозяина, паренек слышал нарастающий гул снаружи.

— Вот ты где, дурак безрукий! — выругался Симеон Евграфыч, опираясь на ручку.

— Ммм-а! — у Клашки отпала челюсть и он, поспешно запрокинув голову, ударился подбородком в стену, чтобы вправить ее назад. — ЫЫ! — И радостно заулыбался.

— Болван, — прокряхтел боярин. — Идиот, имбецил! Свалился на мою голову! — его лицо раскраснелось и, ощутив нестерпимое желание сходить в туалет, Симеон Евграфыч очень шустро для своих лет проковылял до уборной.

Из маленького окошка он снова видел мрачное и неестественное утро, но не обратил на это никакого внимания. Равно как и на гул, нарастающий с каждой минутой. Боярин натянул штаны и вышел в коридор. Клавдий послушно ждал его.

— Господи, — простонал Симеон Евграфыч, стряхивая воду с рук. — За что мне это наказание! Хорошо еще, хоть ты не жрешь ничего. Но... — старик поморщился и присмотрелся к слуге.

Странный оттенок его кожи, быть может, казался необычным сотни лет тому назад, но сейчас, когда выяснилось, что все это — лишь побочные эффекты лечения, никто не смотрел косо в сторону Клашки и ему подобных.

— Не могли мне кого-нибудь посмекалистее дать, — добавил боярин.

А Клавдий, громко шмыгнув носом, стоял рядом, чуть покачиваясь из стороны в сторону — равновесие он удерживал с трудом. И совершенно не понимал, чего от него хочет старый боярин. Приодетый в лакейскую форму, с то ли багровым, то ли зеленоватым цветом лица, да еще и без обеих рук — комичнее персонажа нельзя было придумать.

Но преступить закон и отказаться от него — нельзя. Симеон Евграфыч тяжко вздохнул.

— Чертова социализация! — воскликнул он. — Ааа, да ты все равно не понимаешь. Чего же вам такое от коронавируса колют, что вы тупеете разом?

— А-ммм? — вопросительно промычал Клашка, понимая лишь некоторые слова.

— Когда же это кончится, — боярин хлопнул себя ладонью по лбу. Гул снаружи становился нестерпимее.

Клавдий прихромал к старику и встал за его спиной. Не то чтобы он понимал, что ему нужно делать, но что-то такое в его голове оставалось: служить! Надо служить! Так ему говорили в центре социализации, который уже давно стал пристанищем для таких, как он: рассеянных, страдающих от проблем психического характера.

— Дурни! — повернулся к нему боярин. — Да не только вы. Бояре все — дурни! Придумать этот идиотский закон о социализации привитых от коронавируса! Тьфу!

Симеон Евграфыч сплюнул на пол и посмотрел на Клашку. Потом на пол и опять на Клашку.

— Безрукий овощ... Фёёёдооор! — крикнул он другого слугу.

Клавдий скорчил обиженное лицо. У него еще сохранились остатки эмоций. И потому он с облегчением услышал слова хозяина:

— Вот и все...

И через секунду взрывная волна от упавшего метеорита сравняла дом боярина с землей.