Падение

Нельзя вырвать ни одной страницы из своей жизни, но можно бросить всю книгу в огонь.

Жорж Санд

Зашли двое – мать и Ангел. В помещении, полном Теней, навстречу им вышел человек.

Вы уверены в своем решении?

Я хочу сделать больно его отцу!

Отец ребенка знает?

Он в тюрьме.

Человек и мать ушли, Тени обступили Ангела. Они восхищались его крепкими, блестящими жизнью крыльями, что-то говорили; он не мог разобрать.

Тени повели Ангела за собой, через помещение в длинный коридор с рядами прозрачных дверей.

Это твой новый дом, Ангел.

Двери открывались, кто-то выглядывал, что-то шептал...

В комнате, куда его привели было семь кроватей, одна свободна. На кроватях сидели другие ангелы. Тени подтолкнули Ангела внутрь, исчезли.

В комнате было большое окно. Ангел подошел к нему, забрался на подоконник и посмотрел вниз. Увидел мать. Она ушла… оставила его одного.

Ангел обернулся, чтобы видеть других. Они внимательно следили за ним. Они уже лишились своих крыльев, прятали изувеченные останки под изношенной одеждой.

Теперь они – его семья. Им вместе предстоит писать историю становления людьми.

Историю про падение пропадом.

*

*

*

Вешали впятером.

Он пытался брыкаться, но тщетно. Петля, обхватив тонкую шею, затянулась; табурет, выбитый из-под ног, с грохотом рухнул на пол. Эхо, погуляв по коридору, замолкло, и тишина заволокла пространство.

Вот и все – дело сделано.

Впятером смотрели на покачивающееся от судорог тело, на выпавший язык, на стекающую по подбородку струйку слюны.

Собаке – собачья смерть.

***

Гроза, дождь и долгий вечер, перебои с электричеством, и перемигивания лампочек. Ввосьмером сидели, раскладывали карты, дурачились.

Вызовем Пиковую даму?

Опасно… обязательно кто-то умрет… мне страшно… боишься?.. боюсь?.. я ничего не боюсь!.. от судьбы не уйдешь… мы тебя в обиду не дадим!.. накостыляем старухе!..

…Зеркало на полу, вокруг свечи, на зеркале красной помадой криво выведен домик и лестница.

Дождь бьется в старые деревянные окна комнаты, завывает ветер.

Ввосьмером уселись вокруг зеркала. Свет выключен, горят только свечи. Двери закрыты.

Начнем?..

Пиковая дама, приди!

Пиковая дама, приди!

ПИКОВАЯ ДАМА, ПРИДИ!

Замерли.

Ничего не произошло.

Какая-то глупость… так и знал, что не выйдет!.. а говорили-то, говорили!.. ой, мамочки!.. СМОТРИТЕ!

В нарисованном домике появляется очертание двери.

Получилось?.. тихо!.. смотри!..

Силуэт двери наполняется чернотой.

Дверь открылась.

На ступеньках следы шагов.

Они стремятся покинуть зеркало.

Стирайте!.. Быстрее стирайте!.. ОЙ, МАМОЧКИ!

Вспыхивает свет, и взрываются лампы. Тухнут свечи. Сильный ветер рвется сквозь щели окон, трясется входная дверь.

Вспышка!

На миг в освещенной трупной синевой комнате виден силуэт. Силуэт женщины, в красном платье и с петлей на шее.

Все лицо в крови.

Взрыв грома!

Темнота.

Долгий, затухающий визг.

***

Все молчали, как договаривались…

Девчонку забрали в реанимацию (она пролежит не один месяц, выживет, но дальнейшее существование будет безрадостным), и теперь выяснялось, что произошло.

Вожатым пришлось выламывать двери, чтобы попасть в комнату. Медсестра вызвала скорую помощь, сообщила родителям. Одновременно с медиками приехал отец девчонки, рвал и метал, – какого черта нормальные дети живут бок о бок с детдомовскими? – расспрашивал вместе с вожатыми всех семерых.

Молчали, как договаривались… кроме последнего. Вместо него в комнату вернулся разъяренный папаша. Сграбастал одного из шестерых, орал проклятия, тряс, и пока вожатые не повалили на пол, успел швырнуть об стену.

Парень еле поднялся. Лицо в крови, по голым ногам течет зловонная жижа.

Весь трясется.

Его увели в медпункт.

Трепло в комнате не появился.

***

Прошло два дня.

Сидели впятером, думали. Шестой не оклемался – пускал слюни, шарахался от скрипа и ходил под себя. Седьмой – под защитой вожатых, на глаза не попадается.

Сегодня вечером прощальная вечеринка… завтра обратно в интернат… если не сегодня, то уже никогда…точно… верно… да-да, надо успеть…начнем, когда все уйдут, когда станет потемнее…давайте повторим…ты что делаешь?.. я стою на шухере в коридоре… ты что делаешь?.. когда все уходят, тащу стул и закрепляю веревку на крюке… ты ключ спер?.. да… отлично!.. значит… мы втроем открываем дверь… хватаем урода и тащим к тебе… доцокает гад своими зубами… успеем, пока никого нет… а если что-то пойдет не так?.. значит он слишком везучий сукин сын!..

Стоял конец августа.

Темнело рано…

*

*

*

*

*

В помещении не протолкнуться – все столпились возле операционного стола, возбужденно шепчутся, жмурятся от непривычно яркого света. Второй курс, хирургическая практика.

Учиться будете на современном манекене, который максимально достоверно имитирует человеческий организм – говорил заведующий отделением кардиохирургии – живой пациент, естественно, находится под общей анестезией, НО!.. чтобы добавить вам стресса, наш друг Николай – гладил манекен по голове – примерит маску тяжелого пациента: будет разговаривать, кричать, брыкаться и делать все то, что делал бы неусыпленный человек. Теперь смотрите внимательно – все это включено в экзамен…

Студенты плотнее обступили стол. Зажглись операционные светильники, слепящие лучи упали на грудь манекена. Хирург, просунув ладонь под удивительно тяжелую голову «пациента», нажал утопленную на затылке кнопку, и манекен открыл глаза.

– Привет, Николай, как ты себя чувствуешь? – склонился над ним врач.

– Доктор?.. доктор, где я?.. кто эти люди?.. – голова оставалась неподвижной, но глаза безостановочно рыскали по комнате.

– Ты в операционной, Николай, я – твой лечащий врач, готовлюсь провести операцию, а это – студенты, они будут наблюдать и внимательно конспектировать все, что происходит… правда, ребятки?

– Да… правда… точно… – разрозненные голоса.

Студентка из первого ряда протянула руку и коснулась ладони манекена, все тело Николая дернулось, и студентка, вскрикнув, отскочила, растолкав нескольких человек, стоявших за ней. Хирург остановился, так же как это делают учителя в разбушевавшемся классе, дождался, пока волнение спадет, и вновь склонился над столом.

– Как ты себя чувствуешь, Николай? – повторил он вопрос.

– Доктор… доктор, мне не нужна операция… доктор… я здоров…

– Здоровых людей не бывает, Николай, бывают люди недообследованные, а у тебя подтвержденный диагноз – мягкое сердце, и для нормальной жизни операция необходима.

– Я не хочу… нет… не хочу, доктор… не надо…

Но хирург уже делал первый разрез. Скальпель скользнул вдоль груди, вспарывая болезненно белую кожу, и густая черная кровь заискрилась в лучах операционного светильника.

Спустя шесть с лишним часов, после того как была разрезана грудина, раздвинута грудная клетка и обнажено пульсирующее сердце, после того как несколько человек упали в обморок, после проведения всех необходимых манипуляций, старательно законспектированных, неизменно сопровождаемых криками и плачем Николая, на голубой лавке возле прибольничной парковки сидел и курил взатяжку «Captain Black» студент Васильков, не понимая, отчего трясет больше – от второй подряд сигариллы, или от только что увиденного.

Наложив последние швы, хирург хлопал в ладоши, смеялся: вот и все – дело сделано! Манекен Николай, приподнявшись на локтях и растянув рот в искусственной улыбке, говорил: стало действительно лучше, доктор!.. теперь я нисколечко не чувствую боли… теперь я смогу нормально жить…

Васильков сидел и курил, и прокручивал эту сцену вновь и вновь – хлопок… дело сделано… стало лучше… смогу жить…

Остановившуюся перед ним вкруг тонированную «Chevrolet Lacetti» он заметил после того, как из нее нетерпеливо засигналили. Васильков посмотрел на недокуренную сигариллу и, стараясь втянуть побольше табака, неспешно двинул к машине.

– Ты чего такой помятый, Умник? – Спросил его Пассажир, – Всю ночь с бабой резвился?

– Типа того, – прокашлял Умник, протягивая руку Водителю, – анатомия меня изнасиловала.

Машина сорвалась с места. Дорога заняла не больше пятнадцати минут – было около четырех часов дня, и рождающий пробки офисный планктон еще задыхался в своих тесных кабинетах.

Остановились возле подъезда. Пассажир протянул Умнику маску. Сегодня ты Оранжевый – сказал он.

На тринадцатый этаж поднялись трое: Зеленый, Красный и Оранжевый.

Обступили дверь квартиры, Зеленый, прикрыв глазок перчаткой, постучал.

– Кто там? – женский голос из-за двери.

– Добрый день, это из управляющей компании насчет протокола общедомового собрания… – протараторил Красный.

– А… сейчас, здрав…

Договорить она не успела. Зеленый, только почувствовав, что дверь открылась, резко рванул ее на себя. Миниатюрная девчушка, не ожидавшая такого развития, чуть было не выпала в коридор, но тяжеленная нога Зеленого отправила ее вглубь квартиры.

Втроем вошли внутрь.

Скромная квартира, но уютная. Оранжевый прошел в комнату, на кухню, заглянул в ванную. Никого. Вернулся в прихожую.

Девчонка была усажена на стул. Напротив, на кортах сидел Красный, следил, как она пытается вновь научиться дышать, и посмеивался. Зеленый, прислонившись к двери, стоял рядом и что-то насвистывал себе под нос.

– Где твой хахаль, дура? – Красный отвесил звонкую оплеуху.

– У.. уехал… на пару дней… к родителям…

– Что ты несешь?! – еще одна оплеуха, сильнее – Он детдомовский! Какие родители?!

– Я.. я не знала… он… говорил…

Оранжевый глубоко вздохнул, покосился на Зеленого. Тот озадаченно присвистнул. Не повезло тебе, малявка! – протянул он.

Оранжевый вернулся в комнату – надо было забрать хоть что-нибудь ценное. Выгребая комод, надеялся найти заначку. Пусто. В диване свалены зимние вещи, обувь. Полки на стенах украшали редкие, потрепанные томики книг и цветочные горшки. Проверил кухню, ванную, старался не обращать внимания на приглушенные рыдания и визг пущенной в ход машинки. Ничего не нашел, даже оставленный на «стиралке» телефон – «дешманский андроид» – ни на что не годился.

Вернулся в прихожую. Девчонка, уже бритая наголо, трясется, завывая, выставив перед собой ладони, сложенные лодочкой. В ладонях плещется зеленка.

– Давай умывайся, овца! – Зеленый убирал пустой флакон в карман. – Да растирай лучше, чтобы нам понравилось!.. Во-о-от… и на голову давай… три давай, овца!

Зеленка покрыла все лицо, голову, уши, стекала по шее.

– Теперь слушай сюда, дура… – Красный с силой сжал трясущееся колено, – передай своему хахалю, что так дела не делаются… считай: хахаль твой взял семнадцать граммов, по сто двадцать семь баксов за грамм, с условиями возврата за две недели, иначе – три процента в день. Считаешь? Твой дружок-пирожок уже месяц не выходит на связь… месяц после истечения срока возврата, конечно. Передай ему, что мы будем очень рады с ним повстречаться! Передай, что в следующий раз его с петли никто не снимет – он поймет, о чем это… Ну а сейчас… я сегодня добрый – обычно ломаю должнику все пальцы на руках и руку / ногу на выбор – поэтому сама выбирай палец, который не жалко.

– Н-не надо… пожалуйста… – прижала руки к груди – я же ничего… ничего не сделала… у меня ничего нет…

– Не выберешь ты, выберу за тебя…

– По-пожалуйста… не надо…

– Ну, как знаешь…

Красный ухватил тонкую руку и дернул на себя. Девчонка забилась, стараясь вырваться, но сзади нее уже надежно прижал к стулу Зеленый.

– Посчитаем вместе… – осклабился Красный, – эни-бени, рики-таки, урба-урба, сентербряки, эус-дэус, космодеус – бац!

– Достаточно!

В прихожей взорвалась тишина. Все уставились на Оранжевого, казалось, забытого, и впервые заговорившего.

– Это не имеет смысла. – Оранжевый кивнул Красному, схватившему безымянный палец девчонки. – Квартира пустая, ничего здесь нет… сворачиваемся.

– Что ж… – протянул Красный – повезло тебе, дура, что наш Оранжевый такой сердобольный… не забудь передать привет хахалю!.. Пошли, парни…

Зеленый с Красным вышли.

Оранжевый, повинуясь необъяснимому порыву, прикоснулся к измазанной зеленкой голове. Девушка вздрогнула всем телом, и Оранжевый, будто обжегшись, отдернул руку.

– Надеюсь, что мы больше не встретимся. – Сказал он и вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.

*

*

*

*

*

*

*

«…ш-ш-ш… заблудшие, заблудшие дети… рожденные тьмой безразличия, охваченные жалкими страстями, одурманенные надеждой... Вы стоите на коленях, вознеся ладони к небу, и молитесь… молитесь… Вы сбиты с пути… очень давно… стараетесь вернуться, прикоснуться к святости, обрести покой… вы слабы… Тропа у ваших ног извилиста, ненадежна, а обрыв под ней… обрыв глубок… Тропа узка… обратно не вернуться, но и дальше, дальше идти нет сил… и вы стоите в смятении… на полпути к небу… Вы обмануты!.. Надурены воцерквленными подхалимами!.. Вам указали на тропу, уверили в святости, убедили шагать… но вам не сказали… вам не сказали главного… тропа бесконечна… Бесконечна!.. Все ее повороты, изгибы и подъемы – морок!.. Все это время вы шли, бежали, ползли, оставаясь на месте… вы были так зациклены… вы были так внимательны к указаниям… вы не отрывали глаз с тропы… вы не отрывали взгляд от себя… И вот вы здесь!.. На том же самом месте!.. Но теперь все по-другому… теперь вы с нами, братья и сестры!.. Теперь мы вместе!.. Мы знаем главное… мы знаем, что по тропе, ведущей из ниоткуда в никуда, идти бесполезно… мы знаем, что «там», на небе, нас никто не ждет… не ждет таких послушных, таких смиренных, идущих, как овцы на убой!.. Путь к небу рукотворен!.. И мы, братья и сестры, его знаем!.. ш-ш-ш…»

Щелк.

– Ну, я думаю этого вполне достаточно, и так уши в трубки сворачивает…

Человек в синей рубашке развалился в кресле, зевая, рассматривал пожелтевшие обои, постукивал пальцами по столу.

– Скажи мне, дед, – человек поднялся, подошел к окну, потянулся, – я все понимаю… женщины там, сопливые подростки, душевнобольные… Но ты-то каким образом оказался в этой секте? Ты, на первый (да и не на первый) взгляд ни на кого из «этих» не похож.

– Так все ведь едино, сынок. – Дед сидел на табурете, сгорбившись, уперши локти в колени, обтирал потеющие руки о штаны. – Стар, мал, мужик, иль баба, для неба-то какая разница? Небу важно, что за душу хранит это бренное тело…

– Не-бо мольбы-ы не ждет, не-бо угроз не слышит… – пропел человек в синей рубашке. – Так значит, душа существует, дед?

– Ну а как же? Испокон веков известно… Душа – ведь это и есть человек.

– Ну-у-у…

– Тело – оболочка, ракушка моллюска. Мы ведь говорим: болит зуб, болит нога… и все эти «болезни» тела. Тогда, когда больны сами, говорим: болит душа. И эту болезнь, настоящую болезнь, никакими микстурами не победить – только вера способна излечить…

– Так что же ты предаешь свою веру, дед? Зачем с этими сектантами связался? А если бы мы не успели вас накрыть? Что?.. Вскрылся бы вместе со всеми?

Старик не отвечал, мерно покачиваясь на табурете, потирая шею. Человек в синей рубашке подошел к столу, пошарил рукой в тумбочке, несколько секунд рассматривал раскачивающегося собеседника, а после, деловито прокручивая пальцами зажигалку, сунул в рот сигарету, вернулся к окну, открыл форточку и закурил.

– Да обманулся я, понимаешь, сынок… – заговорил старик, когда человек в синей рубашке закурил вторую сигарету, – вся жизнь… какая-то нескладная история – детство в интернате, молодость пропил, от семьи на работе скрывался; думал: на пенсии вот заживу, а жизнь лишь повиляла хвостом и нырнула за горизонт… И остался сам с собой наедине...

– А потом сдружился с сектантами…

– Да… хорошие, добрые люди. Так мне казалось. А что умирать задумали… так ведь это неизбежно… раньше или позже – мне-то уж едино, а чужой человек – потемки, я и не расспрашивал никого, что да зачем…

– И не страшно тебе?..

– Умирать-то?.. Когда был моложе, наверное, боялся, тем более… а сейчас… – старик неопределенно махнул рукой в сторону, – все равно… после смерти будет новая глава, начнется другая история…

Оба молчали, слушали, как на улице подгазовывает застрявшая машина, и несколько озадаченных голосов выкрикивают наперебой друг другу ненужные советы. За окном еще было светло, хотя часы уже просигналили завершение рабочего дня.

– Ладно, – наконец проговорил человек в синей рубашке, стрельнув окурок в форточку, – иди домой, дед. Если вдруг понадобишься – вызову. Но скорее всего не понадобишься. А я еще поработаю…

Старик, с благодарностью кивнув, поднялся, кряхтя, на ноги, задвинул табурет, и, шоркая сапогами, двинулся к двери; на пороге обернулся, окинул прощальным взглядом кабинет, в который больше не вернется, человека в синей рубашке, которого больше не увидит, и, цокнув зубами, шагнул во тьму коридора.

*

*

*

*

*