Падение Григори

Григори.

Небо разорвалось над ним, как ткань, истлевшая от времени, и Рейя — золотая, вечная — исчезла в огненной вспышке. Вчера он мог одним движением руки разогнать облака, сегодня его тело ломалось под тяжестью воздуха. Грудь сжало, будто кто-то вырвал из нее свет, заменив холодной, влажной тьмой. Он ударился о землю — не землю даже, а грязь, липкую, серую, пропитанную запахом ржавчины и дождя.

Боль пришла не сразу. Сначала был шок — резкий, как удар клинка, — а потом она разлилась по венам, тысячей игл впиваясь в кожу, в мышцы, в кости, которых раньше не существовало. Он попытался вдохнуть, но воздух Тверди был чужим — густым, едким, полным пыли и дыма. Легкие горели. Он закашлялся, хватаясь за грудь руками, которые теперь дрожали.

"Где... крылья?" — мысль мелькнула, инстинкт толкнул его вверх, к небу, но вместо полета он рухнул обратно, лицом в лужу. Вода плеснула в глаза, и он впервые почувствовал, как это — моргать, как слезы смешиваются с дождем. Законы физики, о которых он знал лишь как о нитях в руках Рейи, теперь держали его, словно цепи. Он был свободен ломать их тысячи лет — теперь они ломали его.

Он лежал на спине, глядя в серое небо, затянутое дымом. Над ним высились трубы — черные, ржавые, извергающие пар, как дыхание какого-то спящего зверя. Вокруг — пустырь за теплостанцией небольшого промышленного города: рваные мешки, обломки металла, лужи с радужными пятнами бензина. Где-то вдалеке гудела теплостанция, ее низкий рокот дрожал в земле, а дождь барабанил по ржавым бочкам, заглушая все, кроме его собственного дыхания. Здесь не было людей — только он, упавший, потерянный, один.

Холод пробрался глубже, и он вдруг осознал — на нем ничего нет. Ни одеяний из света, что окутывали его в Рейе, ни тепла, что было его сутью. Кожа — голая, бледная, покрытая грязью — дрожала под ветром. Он сжал руки на груди, и впервые в вечности ощутил стыд — острый, чужой, как укол в сердце. Вчера он стоял перед троном, не ведая наготы, а сегодня прятал взгляд от пустоты. Где-то в памяти мелькнул шепот — голос, что звал Адама и Еву в саду: "Где вы?" Они закрылись листьями, боясь глаз Того, кто их создал. Теперь он, Перс, лежал в грязи Тверди, ища, чем прикрыть свою новую, хрупкую плоть.

Он с трудом приподнялся, опираясь на локти, и сел в грязи, чувствуя, как она липнет к бедрам, холодная и вязкая. Дрожащими руками он потянулся к рваному брезенту, валявшемуся рядом, пропитанному маслом, и натянул его на плечи, сгорбившись под его тяжестью. Ткань пахла нефтью и гнилью, но она скрыла его — от ветра, от стыда, от мира, который он больше не понимал.

Со стороны он выглядел как потерянный странник, выброшенный в этот мир из другого времени. Короткие темно-каштановые волосы, слипшиеся от дождя, падали на лоб, закрывая серые глаза с едва заметным серебристым отблеском — слишком яркие, слишком нездешние для Тверди. Лицо — резкое, с высокими скулами, теперь покрытое грязными разводами, словно кто-то размазал уголь по коже. Тело — худощавое, но крепкое, с длинными руками, дрожало от холода, а на левом запястье виднелся след, будто от ожога, в форме тонкой линии, напоминающей крыло — последний отпечаток Рейи. Он сжал края брезента, пытаясь унять дрожь, и впервые почувствовал, как сердце — новое, человеческое — бьется в груди, быстро, неровно, словно пытаясь вырваться.

Дождь усилился, капли стучали по ржавым бочкам, как барабаны, и где-то вдалеке раздался слабый, жалобный звук — скулеж. Перс замер, вслушиваясь. Звук шел из-за груды мусора, где, сгорбившись под обломком металла, пряталась тощая бродячая собака, мокрая, с прижатыми ушами. Ее глаза блестели в полумраке, полные страха, и этот взгляд ударил его, как молния.

Воспоминание нахлынуло, острое, как лезвие. Он стоял на обочине разбитой дороги где-то в Африке — год назад, в сезон дождей, когда реки выходили из берегов, унося жизни. Рафаил, архангел с глазами, холодными, как лед, дал ему задание: перенаправить реку, чтобы затопить деревню. Тамошний старейшина, старик с кожей, темной, как уголь, и глазами, мутными от возраста, начал видеть сны — слишком точные, слишком опасные. Он говорил о золотых залах, о пустом троне, о голосе, что шептал: "Я стал вами". Архангелы узнали об этом через своих соглядатаев и решили, что деревня должна исчезнуть. "Ни следа, Перс," — сказал Рафаил, и его голос был как удар молота. — "Ни единого свидетеля". Перс выполнил приказ: он поднялся к верховьям реки, где глина держала воду, и одним движением руки расколол камень. Вода хлынула вниз, черная, как ночь, с ревом сметая хижины из глины и соломы. Крики людей — женщин, цепляющихся за детей, мужчин, пытающихся вытащить скот, — тонули в грохоте потока. Запах мокрой земли, гниющих листьев и страха заполнил воздух.

Но на обочине, среди хаоса, он заметил ее — собаку, тощую, с облезлой бурой шерстью, прижавшуюся к земле. Она пыталась убежать от воды, но дерево, подмытое потоком, рухнуло, придавив ее. Хруст костей, короткий визг — и тишина. Перс остановился, сам не зная почему. Он опустился на колени рядом, глядя на ее неподвижное тело. Кровь текла из-под обломков, смешиваясь с грязью, а глаза собаки — карие, с золотыми искрами, полные угасающего света — смотрели прямо на него.

Он протянул руку, как делал тысячи раз, чтобы исцелить, направить, изменить. Свет Рейи должен был вспыхнуть в его пальцах, вернуть дыхание, зажечь жизнь. Но… ничего. Собака не шевельнулась. Ее грудь больше не вздымалась, глаза остекленели. Перс замер, не веря. Он — Григори, страж небес, тот, кто мог одним касанием сжечь лес или поднять бурю, — не смог оживить это маленькое, хрупкое существо. "Почему?" — шепнул он, и голос его дрогнул, впервые за вечность. Он сжал ее шерсть в кулаке, чувствуя, как она холодеет под пальцами, и внутри него что-то надломилось. Он мог разрушать, но не создавать. Вечные — Архангелы, Серафимы, Григори — были всегда. Почему? Сомнение, как крошечный уголь, зажглось в его душе, и позже, в коридорах света Рейи, оно разгорится в червоточину, заставит его видеть знакомые лица — Рафаила, Гавриила, других — новыми глазами, задавать вопросы, которых он никогда не знал.

Скулеж затих. Перс моргнул, возвращаясь в Твердь, и увидел, как собака, напуганная его движением, метнулась прочь, скрывшись за ржавыми бочками. Он остался один — снова. Холод пробирал до костей, брезент, пропитанный маслом, натирал кожу, и стыд за свою наготу, за это слабое, дрожащее тело, сжимал горло. Он не понимал, за что его низвергли сюда, в эту грязь, в этот мир, где все болело — кожа, легкие, сердце. Наказание ли это? За что? За вопрос, что родился у мертвой собаки? За сомнение, которое он не смог заглушить? Он сжал кулак, чувствуя, как грязь въедается в кожу, и шепнул в пустоту: "За что?" Его голос утонул в шуме дождя, и ответа не было — только одиночество, холодное, как лезвие, и тени, что шептались вокруг.

Но собака… Она была здесь, живая, настоящая, и в ее глазах, полных страха, он увидел что-то, чего не мог понять — инстинкт, волю к жизни. Перс с трудом поднялся, опираясь на скользкий обломок металла. Ноги дрожали, ступни, босые и непривычные к земле, тут же погрузились в холодную грязь, липкую, как смола. Каждый шаг отдавался болью в мышцах, которых он никогда не знал, а брезент, тяжелый от воды, сползал с плеч, открывая кожу ледяному ветру. Дождь превратился в ливень, потоки воды хлестали по лицу, смывая грязь с его скул, но не тепло — его не было.

Он побрел за собакой, не зная куда, ведомый лишь смутным чувством, что она — его единственная нить в этом мире. Ее тощий силуэт мелькал впереди, ныряя между грудами мусора, обходя лужи с радужными пятнами бензина. Перс шел, спотыкаясь, чувствуя, как грязь засасывает ноги, как холод сжимает грудь, как голод — новое, острое чувство — скручивает желудок. Он хотел тепла, еды, чего-то, что укроет его от этого мира, но вокруг были только ржавые трубы, пар, вырывающийся из трещин в земле, и бесконечный ливень, заглушающий все звуки, кроме его собственного дыхания.

Собака вела его дальше, к краю пустыря, где теплостанция извергала дым в серое небо, а он шел, сгорбившись, сжимая брезент, — потерянный, одинокий, смертный. И когда его фигура растворилась в пелене дождя, ливень стал стеной, скрыв его от глаз.