Палач.

Мы познакомились десять лет назад. Я училась на последнем курсе, он уже работал. Высокий, спокойный, надёжный. Через полгода поженились. Ещё через год родилась дочка, потом сын.

Я никогда не жалела, что вышла за него.

Наш дом — полная чаша. Это не метафора, это факт. Хорошая квартира в новом районе, машина, дача. Дети ходят в платную школу, летом ездят в лагерь. Мы каждый год отдыхаем на море — в Турции, в Египте, один раз летали в Таиланд. Я не работаю, занимаюсь домом и детьми. Могу себе позволить.

Роман хорошо зарабатывает. Очень хорошо. Говорит, работает в тюрьме, охраняет заключённых. Сидит в кабинете, оформляет бумаги. С заключёнными не контактирует. Я так и представляла: стол, компьютер, папки, тишина.

У него большая зарплата и надбавка за вредность. Иногда премии — три-четыре раза в год. В этом году уже пять раз давали. Он сказал, будет ещё одна.

Каждый раз после премии он дарит мне подарок. Серёжки, цепочку, кольцо. В прошлом месяце — шубу. Натуральную, длинную, красивую. Я очень люблю эти подарки. Думаю, это и есть любовь. Когда человек хочет тебя порадовать.

Мы вместе десять лет, и я была счастлива.

Всё случилось из-за болезни.

Роман простудился, потом слег с температурой. Врачи сказали — воспаление лёгких. Положили в ведомственный госпиталь, у них там своя медицина. Хорошая, говорят. Я навещала его каждый день. Через две недели пошёл на поправку, обещали скоро выписать.

В тот день я собиралась к нему, но позвонила Лариса. Её муж, Евгений, работает с Романом в одной тюрьме. Мы дружим семьями уже лет пять. У Ларисы был день рождения, они звали отметить.

— Сходи одна, — сказал Роман по телефону. — Развейся, отдохни. Я ведь пока ещё болею.

Я пошла.

Праздник был дома у Ларисы. Немного народу, своя компания. Пили, ели, говорили о детях. Всё как обычно. Под конец, когда почти все разошлись, мы с Ларисой остались на кухне. Она разоткровенничалась.

— Тяжело, — говорит. — Денег вечно не хватает. Работаем вроде вдвоём, а всё равно крутимся как белки.

Я удивилась. Честно, очень удивилась.

— Как так? — спрашиваю. — Вы же вместе с Романом работаете. У него вон зарплата какая. И премии.

Лариса посмотрела на меня странно. Открыла рот, но не успела сказать.

В дверях кухни стоял Евгений. Он был слегка выпивший и, видимо, услышал наш разговор.

— Если бы я в расстрельной команде работал, как твой муж, — сказал он, — тоже бы столько получал. Только туда не каждого берут.

Я не сразу поняла. Слова доходили медленно.

— Какая команда?

Они переглянулись.

— Прости, — сказала Лариса. — Мы думали, ты знаешь.

Евгений вышел, а Лариса рассказала. Расстрельная команда. Те, кто приводит в исполнение приговоры. Высшая мера — расстрел. Работают по вызову, когда есть приговор. Получают надбавки, премии. За каждую казнь.

— В прошлом месяце, — говорю. — Премия в прошлом месяце. Тоже за это?

Лариса кивнула.

Я не помню, как ушла. Помню только, что шла пешком. Домой не хотелось. Идти было некуда. Я шла по ночному городу и чувствовала, как шуба давит на плечи. Тяжёлая. Очень тяжёлая. Чья то целая жизнь.

Серёжки жгли уши. Каждая серёжка — это, наверное, тоже чья-то жизнь. И цепочка. И все эти годы на море. Всё, что у нас было, — это было куплено вот так. Каждой премией. Каждой его работой. Расстрелом. Убийством.

А он приходил домой после этого. Обнимал меня. Играл с детьми. Теми же руками. Которыми стрелял в людей.

Дома я набрала его номер.

— Я всё знаю, — сказала.

Молчание. Потом его голос:

— Я не убийца. Они не люди. Они хуже зверей.

— Они не родились такими, — ответила я. — Такими их сделало наше общество. Мы все в этом виноваты. Только ты взялся расстреливать. А я — брать подарки.

Он молчал.

Я положила трубку.

Утром я собрала детей. Свои вещи не брала — только детские. На столе оставила записку: «На развод подам сама».

Рядом положила всё. Шубу, серёжки, цепочки, кольца. Все подарки за десять лет. И уехала к родителям.

Он вернулся из больницы в пустую квартиру. Полную вещей. Полную добра. Пустую.

Из исторической справки:

В России палачей всегда селили отдельно. В Москве они жили на Каменном острове, в Петербурге — за Московской заставой, в слободах, отгороженных от обычных людей. С ними не садились за один стол, их сторонились, им не подавали руки. Даже церковь относилась к ним настороженно: после казни палач должен был поститься сорок дней, прежде чем войти в храм. Жён для палачей искали в их же среде — обычные девушки за палача не шли. Детей палачей дразнили, их семьи жили замкнуто, на отшибе. Это считалось не жестокостью, а естественной защитой: люди боялись тех, кто прикасается к смерти. Боялись даже через поколение.