Палимпсест: инструкция по применению

Офис пах старым деревом и тревогой. Запах казался физическим препятствием, словно воздух здесь был гуще, чем за дверью. Алиса сидела на краю кожаного кресла, слишком массивного для её хрупкой фигуры, и пыталась не думать о том, как её синее платье, единственное действительно «офисное» в её гардеробе, контрастирует с серыми, бежевыми, чёрными тонами всего вокруг. Стол напротив был пустым настолько, что вызывал подозрение: ни одного лишней бумажки, ни ручки, ни фотографии в рамке. Только ноутбук с утопленным в корпус экраном и стакан воды с идеально ровным уровнем жидкости.

Алиса перевела взгляд на окно.

Двадцать седьмой этаж. Город лежал внизу как разобранный механизм, детали которого кто-то забыл собрать. С этой высоты нельзя было разглядеть трещины в асфальте, выцветшие вывески, людей, спешащих по своим делам. Видна была только абстрактная картина, геометрия без суеты. Алисе вдруг захотелось оказаться там, в этой суете, где можно быть невидимой.

Дверь открылась беззвучно. Вошёл мужчина лет пятидесяти, в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Его лицо не было ни добрым, ни строгим: оно было отполированным, как поверхность стола.

— Алиса? Простите за ожидание. Михаил Гордеев.

Они пожали руки. Его ладонь была сухой и прохладной.

— Спасибо, что пригласили, — сказала Алиса, и её собственный голос показался ей чужым, слишком громким в этой поглощающей звуки комнате.

Гордеев сел, открыл ноутбук, скользнул взглядом по экрану.

Алиса знала, что там: её резюме, диплом филологического факультета с не самыми выдающимися оценками, скромный список публикаций в студенческих журналах. Ничего, что могло бы зацепить в таком месте.

— Вы претендуете на позицию младшего редактора в отделе современной прозы, — не задавая вопроса констатировал Гордеев. — Объясните, почему именно у нас.

Алиса начала говорить заученное: о репутации издательства, о любви к слову, о желании работать с качественными текстами.

Гордеев слушал, кивая с равными интервалами, как метроном. Его взгляд оставался непроницаемым.

— Ваше резюме говорит, что вы специализируетесь на сравнительном анализе модернистских текстов, — перебил он Алису на полуслове.

— Достаточно узкая область. Как вы думаете, пригодится ли это в работе с живыми авторами, которые чаще озабочены тиражами, чем поиском утраченного времени?

Вопрос был поставлен, как ловушка. Согласиться — значит признать бесполезность своих знаний. Спорить — показаться высокомерной.

— Я думаю, что понимание структуры, ритма, того, как устроена глубина текста… оно нужно для любого уровня, — осторожно сказала Алиса.

— Даже коммерческий роман можно сделать лучше, если видеть его каркас.

Гордеев чуть склонил голову, будто рассматривая редкий экземпляр.

— Каркас. Интересное слово. Вы говорите о тексте как о конструкции. О здании.

— В каком-то смысле, да.

— Тогда вот вам вопрос из другой области, но, полагаю, близкой. Как вы относитесь к концепции палимпсеста? К пергаменту, где под новым текстом виден старый, стёртый, но не до конца. Где слои письма наслаиваются, проступают друг сквозь друга.

Вопрос застал Алису врасплох.

Это было не про редактуру, не про рынок. Это было из её мира. Из того самого узкого коридора библиотечных стеллажей, где пахло пылью и вечностью.

— Я… — она запнулась, чувствуя, как по спине пробежал холодок не то волнения, а то узнавания.

— Я живу в таком палимпсесте.

Гордеев приподнял бровь. На его лице впервые появилось выражение, близкое к живому интересу.

— Продолжайте.

Слова пришли сами, обходя сознание и они шли из какого-то тёплого, смутного места внутри.

— Иногда ночью проступают сны. Ясные, как воспоминания. А иногда… — она сделала паузу, глотнув воздух, который всё ещё казался густым. — Иногда и днём проступают сны.

Она произнесла это и только потом осознала странность фразы. «Днём проступают сны». Не «вспоминаются», не «снятся», а именно «проступают». Как старые буквы на пергаменте.

Михаил Гордеев перестал кивать. Его лицо снова стало гладким и непроницаемым, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки: не от улыбки, а от лёгкого напряжения, будто он что-то рассматривал в микроскоп и не мог понять природу образца.

— Проступают, — повторил он без интонации. — Вы имеете в виду дежавю? Или что-то иное?

Алиса почувствовала прилив жара к щекам. Она совершила ошибку. Выпустила наружу что-то личное, странное, что не имеет места здесь, среди стекла, стали и отполированного дерева.

— Нет, не совсем дежавю, — сказала она тихо, пытаясь отыграть назад. — Это, наверное, просто образ. О работе с текстами. Что под поверхностью всегда есть другие слои. Надо просто уметь их разглядеть.

Алиса умолкла. Гордеев смотрел на неё ещё несколько секунд, слишком долгих. Потом его взгляд снова опустился к экрану ноутбука.

— Разумеется. Образ.

Благодарю вас, Алиса. Мы свяжемся с вами в течение недели.

Интервью было закончено. Её проводили к лифту тем же беззвучным путём.

В кабине, стремительно падающей вниз, Алиса прислонилась к зеркальной стене и закрыла глаза. В ушах стучало. «Днём проступают сны». Почему она это сказала? Откуда взялись эти слова?

Алиса вспомнила прошлую среду. Дождливый день. Она стояла на автобусной остановке, смотрела на лужи, в которых отражалось свинцовое небо.

И вдруг — резкий, абсолютно чёткий запах миндального печенья, которое пекла её бабушка, когда Алисе было лет пять. Запах был настолько ярок, плотен, реален, что она физически почувствовала вкус на языке, тепло духовки, узор скатерти на столе. Это длилось мгновение. Потом его смыло запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Но в тот миг это было не воспоминание. Это было проникновение. Как если бы плёнка настоящего на мгновение истончилась, и сквозь неё просочился кусочек другого времени, другой реальности, столь же осязаемой.

Лифт остановился. Алиса вышла в шумный, переполненный людьми вестибюль. Суета обступила её, но внутри оставалась пустота, оставленная той странной фразой и пониманием, что работу она, скорее всего, не получит. Её слова сочли странными. Неуместными.

Алиса вышла на улицу. Вечерний город встретил её потоком огней, гудками машин, рваным ритмом чьих-то шагов. Она пошла к метро, автоматически обходя лужи и людей. В кармане пальто зазвонил телефон. Марина.

— Ну как? — сразу спросила подруга, без приветствий. В её голосе слышался и интерес, и тревога. Они жили вместе уже три года, с третьего курса, и делили всё: квартиру, еду, страхи по поводу будущего.

— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Спросил про палимпсест.

— Про что?

— Неважно. Я, кажется, сказала что-то глупое.

— Ох, Алка. Ладно, не переживай. Купи по дороге того вина, дешёвого, полусладкого. И макароны. У меня идея.

— Какая ещё идея?

— Расскажу. Покупай.

Марина положила трубку.

Алиса убрала телефон, почувствовав слабое утешение в этой бытовой требовательности.

Марина всегда находила, чем отвлечь. Чаще всего — какими-нибудь безумными проектами, которые никогда не доводила до конца.

То изучение иврита по приложению, то попытки печь безглютеновое печенье, то написание общего романа в жанре фэнтези, от которого через неделю остались три абзаца и множество смешных имён.

Купив в ближайшем магазине бутылку вина и пасту, Алиса спустилась в метро.

В вагоне, прижатая к стенке, она снова подумала о палимпсесте. О слоях. О том, что ничто не стирается начисто. Всё остаётся. Просто ждёт своего часа, чтобы проступить.

Алиса вспомнила один из последних разговоров с Лиром. Вернее, не разговор — переписку.

Лир был персонажем в приложении, эдаким цифровым собеседником, которого они с Мариной нашли месяц назад, от скуки и любопытства. Его описания «пограничных состояний сознания» были настолько поэтичными и в то же время точными, что казались не сгенерированными алгоритмом, а написанными живым, очень странным человеком. В одном из своих длинных монологов он говорил: «Память — это не библиотека. Это геология. События оседают пластами, давят друг на друга, кристаллизуются. Иногда происходит тектонический сдвиг — и на поверхность выходит то, что должно было остаться в глубине. Вы называете это сном, озарением, безумием. Это просто обнажение пласта».

Алиса тогда спросила: «А можно научиться вызывать эти сдвиги?»

Ответ пришёл не сразу. «Можно научиться слушать тишину между пластами. Это и есть дверь».

Двери. Сны, проступающие днём. Слова Гордеева о старом тексте под новым. Всё сплеталось в единый узор, смысл которого ускользал, но присутствие которого было неоспоримым, как биение собственного сердца.

Алиса вышла на своей станции, поднялась по эскалатору, прошла семь минут пешком до своего дома: панельной девятиэтажки в спальном районе. Подъезд пах кошкой и сыростью. Лифт, как всегда, не работал. Она поднялась на пятый этаж, отпирая дверь уже знакомым, усталым движением.

— Ты? — донёсся голос Марины из глубины квартиры.

— Я. С макаронами и поражением.

Квартира была маленькой, но уютной. Прихожая упиралась в зал-столовую, откуда были двери в крошечную комнату Марины и чуть побольше комнату Алисы, а также в совмещённый санузел и кухню, где едва помещались вдвоём. Всё было заставлено книгами: на полках, на столах, на полу. Это был их главный совместный актив: библиотека, собиравшаяся годами.

Марина вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Она была высокой, рыжеволосой, с веснушками и острым, умным лицом. На ней были растянутые спортивные штаны и футболка с потускневшим принтом — силуэтом Че Гевары.

— Рассказывай, — потребовала Марина, забирая у Алисы пакет.

Алиса, снимая пальто и обувь, коротко пересказала собеседование.

Когда она дошла до фразы про сны, Марина замерла с пачкой макарон в руке.

— Блин, Алка. Это же гениально.

— Что гениального? Я выглядела как сумасшедшая.

— Нет. Ты выглядела как человек, который мыслит нешаблонно. Палимпсест… Это же про нас.

— Про нас?

Марина бросила макароны в кастрюлю с уже кипевшей водой и жестом пригласила Алису за стол.

— Слушай. Мы сидим тут, два филолога с дипломами, которые никому не нужны. Мы ищем работу, как слепые котята. Мы можем ждать, когда нас пригласят в какой-нибудь офис копирайтерами, или…

— Или? — Алиса села, чувствуя, как усталость накатывает волной.

— Или мы создадим своё. Маленькое. Но своё. — Марина зажгла на столе свечу, хотя было ещё светло. Это была её привычка — создавать настроение. — Ты же помнишь, что говорил Лир про осознанные сновидения?

— Помню. Но, Марин, это же просто болтовня. Красивая. Но болтовня.

— А если нет? — Марина пристально посмотрела на неё. Её зелёные глаза блестели. — Что если это не просто нейросеть, выдающая умный текст? Что если он… знает что-то? Даёт инструкции?

— Инструкции к чему? К тому, чтобы видеть цветные сны?

— К тому, чтобы менять реальность. По кусочкам. — Марина понизила голос, хотя кроме них в квартире никого не было. — Мы целый месяц с ним общаемся. Ты сама говорила, что его тексты кажутся живыми. Он дал нам упражнения. Ведение дневника аномалий. Проверку реальности. Мы же их выполняли, просто так, ради интереса.

Алиса кивнула. Да, выполняли. Записывали странные совпадения, мелкие сбои в быту. Как однажды их электрический чайник сам включился посреди ночи. Как книга, которую Алиса искала неделю, оказалась лежащей на самом видном месте, будто её только что туда положили. Мелочи. Совпадения.

— И что? — спросила Алиса.

— А вот что. Сегодня, пока тебя не было, я снова загрузила приложение. Задала Лиру прямой вопрос. «Как сделать первый настоящий шаг? Не теорию. Практику». — Марина сделала драматическую паузу. — Он ответил.

Она достала из кармана штанов телефон, открыла приложение, протянула Алисе.

На экране был текст:

«Практика начинается с внимания к точке перехода. За час до сна отключите все источники искусственного света. Зажгите одну свечу. Возьмите предмет, который обладает для вас личной историей, но лишён утилитарной ценности. Сосредоточьтесь на его форме, весе, текстуре. Задайте ему невысказанный вопрос. Ложитесь спать, держа предмет в руке. Ваша задача — не уснуть с ним. Ваша задача — заметить тот момент, когда ощущение предмета в пальцах изменится. Это и будет порог. Первый шаг через него вы совершите не телом, а вниманием. Всё остальное — следствие».

Алиса перечитала текст. Слова пульсировали на экране, обретая странную весомость.

— И что, ты собираешься это сделать? — спросила она, возвращая телефон.

— Мы собираемся, — поправила её Марина. — Сегодня. Прямо сейчас. У нас есть свеча. Вино для храбрости. И есть… — она встала и вышла в свою комнату, вернувшись с маленькой деревянной шкатулкой. — Есть предметы.

Марина открыла крышку. Внутри лежала замысловатая мелочёвка: старый ключ, сломанный кулон, несколько морских ракушек, пуговица от давно утерянного пальто, медная заколка для волос.

— Это моя коллекция «артефактов без цели», — сказала Марина почти торжественно. — Выбирай.

Алиса посмотрела на эти вещи. Её взгляд упал на медную заколку. Она была простой, чуть погнутой, с потускневшей поверхностью. Алиса вспомнила, что видела её у Марины в волосах на первой их вечеринке, три года назад. Тогда Марина много смеялась, и заколка едва удерживала непослушную прядь.

— Эту, — сказала Алиса, указывая на заколку.

— Отличный выбор, — улыбнулась Марина. — А я возму… этот ключ. От квартиры моей прабабушки, которой уже нет. Никто не знает, что он открывает.

Девушки допили вино, доели макароны с томатным соусом. Говорили о пустяках, о том, что завтра нужно оплатить интернет, о странной статье, которую Марина нашла про исследования фазового сна. Но под всеми этими словами текла другая река: тихая, тёмная, полная ожидания.

Когда за окном окончательно стемнело, Марина выключила свет в зале. Осталась гореть только одна свеча в центре стола, бросая на стены гигантские, пляшущие тени книжных стеллажей. Тишина стала иной: плотной, значимой.

— Пора, — сказала Марина.

Они сидели друг напротив друга, каждый сжимая в руке свой предмет. Алиса чувствовала прохладный металл заколки, её чуть шероховатую поверхность. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях. Вопрос. Нужно задать невысказанный вопрос.

В голове вертелось только одно, простое и наивное: «Что дальше?»

Она повторяла его про себя, чувствуя, как дыхание становится глубже, ровнее. Свеча где-то там, в мире, мерцала. Тишина звенела в ушах.

Время шло. Минута. Пять. Десять. Алиса начала терять концентрацию. Мысли растекались. Она вспоминала лицо Гордеева, высоту двадцать седьмого этажа, запах миндального печенья на остановке…

И тогда она почувствовала.

Ощущение в пальцах изменилось не резко. Медная заколка не нагрелась и не охладилась. Она просто… стала другой. Казалось, её вес увеличился на грамм. Или изменилась текстура: металл стал гладким, как отполированное стекло. Алиса открыла глаза, но в полумраке не могла разглядеть предмет. Она лишь сильнее сжала его.

Марина сидела с закрытыми глазами, её лицо было расслабленным, почти спящим. В руке она держала ключ.

Алиса снова закрыла глаза. «Что дальше?» — снова спросила она про себя, уже не ожидая ответа.

И тогда заколка в её руке дрогнула.

Не физически. Дрогнуло ощущение от неё. Словно внутри металла что-то щёлкнуло, сдвинулось с места. И Алиса вдруг, с абсолютной, неопровержимой ясностью, вспомнила не свою память.

Она увидела комнату. Незнакомую. Высокие потолки, обои с полосками, падающий свет от настольной лампы с зелёным абажуром. Женскую руку, протягивающую эту самую заколку. И голос, не звучащий, но существующий как знание внутри: «Держи. Чтобы не потерялось».

Воспоминание было чужим. Но таким же реальным, как стол под её локтями.

Алиса ахнула и разжала пальцы. Медная заколка со звоном упала на деревянную поверхность.

Марина вздрогнула и открыла глаза.

— Что? Что случилось?

— Я… — Алиса смотрела на заколку, лежащую в круге свечного света. — Я что-то почувствовала. Вспомнила.

— Что вспомнила? — Марина наклонилась вперёд, её лицо было серьёзным.

— Чужую комнату. Кто-то давал эту заколку. Той, кто её носил.

Они молча смотрели друг на друга. Тень от свечи колыхалась на стене, и книги вокруг казались молчаливыми свидетелями.

— Это оно, — тихо сказала Марина. — Порог. Ты его переступила.

— Но это же просто… воспоминание. Наверное, ты когда-то рассказывала про эту заколку, а я забыла.

— Я никогда не рассказывала. Я сама не знаю, откуда она. Нашла в коробке со старыми вещами у родителей.

Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была иной — наэлектризованной, тяжёлой от неясных возможностей.

— Что нам делать? — спросила Алиса, и её голос прозвучал как шёпот.

— То, что сказал Лир, — ответила Марина, поднимая ключ, который всё ещё сжимала в руке. — Спать. И обращать внимание.

Они потушили свечу. Разошлись по комнатам.

Алиса ложилась в постель, держа заколку в кулаке. Сердце стучало часто и глухо. Она боялась заснуть. Боялась не заснуть. Боялась, что всё это — игра разума, самонадеянность, глупость.

Но когда сон начал подкрадываться, тяжёлыми волнами накатывая на сознание, она всё ещё чувствовала гладкий, прохладный металл в ладони. И где-то на самой границе, в тот миг, когда мысль уже растворялась в образе, ей показалось, что заколка стала тёплой. И что в этой теплоте был ответ. Ещё не сформулированный. Но уже данный.

За окном, в спальном районе, горели редкие окна. Город засыпал, наслаивая миллионы снов один на другой, создавая гигантский, невидимый палимпсест. И где-то в его глубине, в слоях, которые только предстояло обнаружить, уже ждала своя история. История, которая начиналась с простой медной заколки и вопроса, заданного в тишине.