Палимпсет: Протокол забвения

Дождь в Нью-Сити не был водой. Это была кислотная взвесь, которую муниципальные диффузоры превращали в едкую серую дымку, оседающую на всё липкой плёнкой. Она не очищала воздух от смога машин на маглевах и выбросов дугогенераторов. Она лишь маскировала запахи, смешивая их в один тошнотворный букет прогорклого машинного масла и синтетической мяты.

Лира двигалась сквозь эту взвесь беззвучно, тенью скользя по переулкам Сплайса — района, который городская администрация на картах обозначала как «Зону ревитализации», а местные называли «Шрамами». Здесь ещё светились неоном вывески подпольных клиник, борделей с биосинтетиками и баров, где зашивали похмелье на генном уровне. И именно здесь, в подвале с выгоревшей вывеской «РентГен — память в аренду!», находился её пункт выдачи.

Она не была курьером в классическом понимании. Она не носила физические грузы. Её тело было контейнером. Она — проводник. Кровоток системы «Палипсет», которая пожирает прошлое.

Внешность её была такой же функциональной, как и её роль. Всё в ней было подчинено принципу минимального сопротивления и максимальной незаметности. Девушка лет двадцати с небольшим, но с взглядом, состаренным постоянной настороженностью.

Худая, почти до угловатости, фигура без намёка на лишний вес — только нужные для бега и долгого ожидания мышцы. Лицо узкое, скулы острые, кожа бледная с сероватым подтоном, будто редко видящая естественный свет. Волосы — тёмно-каштановая щетка коротких, небрежных прядей, местами выцветших от дешёвых красок для маскировки.

Одежда — чёрная, синтетическая, не привлекающая внимания: куртка с поднятым воротником, плотные штаны, поношенные, но целые ботинки на толстой подошве. Ни украшений, ни ярких деталей. Только чёрный, потускневший браслет-нейроридер на запястье да едва заметный шрам за ухом — след вживления чипа.

Она не красива и не уродлива. Она — нейтральна. Идеальный фон. Идеальный сосуд.

Единственное, что выдавало в ней не просто тень, — это глаза. Светло-серые, почти водянистые, они не отражали свет, а, казалось, поглощали его. В них не было тумана наркотиков или тупой покорности обитателей дна. В них горел холодный, животный фокус — постоянная, неослабевающая настороженность хищника, который и сам является добычей.

Этот взгляд постоянно сканировал пространство, оценивал угрозы, искал пути отхода. И в его самой глубине, за этой ледяной ясностью, иногда проскальзывало что-то ещё — странная, не принадлежащая ей глубина, будто в этих глазах отражались не только предметы вокруг, но и тени того, что она носила внутри. Тени чужих жизней.

Лира ждала своей очереди в предбаннике «Забвения», прислонившись к стене, покрытой отслаивающимся пластиком. Она только что сдала свой предыдущий груз — три капсулы посредственных ощущений для мелкого дилера — и ей нужно было «почистить» интерфейс и принять новый заказ. Воздух гудел от вентилятора, выгоняющего запах озона и страха.

Из-за зашторенного проёма, ведущего в операционную, вышел он. Марк. Лира видела таких десятки. Шаг неверный, взгляд расфокусированный, пальцы судорожно сжимают толстую пачку кредитных стикеров, будто боясь, что они испарятся. В его глазах было ровное, плоское ничто. Как экран, с которого стёрли самое яркое изображение, оставив лишь серый фон.

Он почти наткнулся на неё, не видя. Лира посторонилась. Их взгляды встретились на секунду. В его пустоте не было вопроса, не было узнавания. Было абсолютное отсутствие. Он смотрел сквозь неё, как через грязное стекло. Потом он медленно, словно на автопилоте, повернулся и вышел на улицу, в вечную кислотную мглу Сплайса.

Из операционной высунулся знакомый техник с трясущимися руками.

— Лира, заходи. Освободились. — Он криво ухмыльнулся, кивая вслед ушедшему Марку. — Видала? Только что золотую жилу продал. Цельный кусок счастья. Теперь ходит, как зомби. Зато богатый зомби. Элита будет в восторге.

Лира молча прошла в помещение. Воздух здесь был гуще, пахло хлоркой, кровью и чем-то сладковато-металлическим — запахом свежеизвлечённой нейронной ткани. На кушетке ещё сохранялась вмятина от тела донора. На столе рядом с ржавым сканером лежала уже запечатанная крио-капсула. Внутри, в золотистой взвеси, мерцало то самое «счастье» Марка. Оно выглядело как мутный драгоценный камень.

— Новый заказ, — техник потер руки, и его взгляд стал деловитым. — Тоже премиум. Но посерьёзнее. Три штуки. Две простые, одна… с кодом «Амбре». — Он посмотрел на неё оценивающе. — Говорят, груз тяжёлый. Многослойный. Твой «сосуд» потянет?

Лира лишь кивнула, глядя на капсулу Марка. Её тело было контейнером. Она носила в себе осколки чужих жизней. Но сейчас, глядя на эту капсулу и вспоминая пустые глаза того, кто её породил, её впервые за долгое время пронзила не страх, а отвращение. Отвращение к этой безупречной, хищной логике: вырезать свет из одного человека, чтобы вшить тьму в другого. Она была частью этого конвейера. Звеном между тем, кого обокрали, и тем, кто покупал краденое.

И когда она легла на ту же кушетку, ещё тёплую от чужого тела, и почувствовала холодный контакт щупов на висках, мысль ударила её с новой силой: «А что, если кто-то уже вырезал что-то из меня? Что, если моя лёгкость быть „сосудом“ — не дар, а симптом? Симптом давней, забытой ампутации?»

Но размышлять было некогда. Техник запустил сканер.

— Принимай груз, — пробормотал он. — И постарайся не дёргаться. Этот «Амбре»… чувствуется, что с начинкой.

Техник с дрожащими от дешевых стимуляторов руками подключал её нейроинтерфейс — пиратскую версию военного чипа, вживлённого ей у основания черепа, — к накопителю, встроенному в ржавый потрескивающий биосканнер, похожий на стоматологическое кресло из кошмара. Процедура занимала примерно двадцать минут. Ощущение было… пустотным. Не боль, не щекотка. Как будто в сознании открывался потайной ящик, о существовании которого ты не подозревал, и в него аккуратно, слоями, укладывали чужое.

Сегодняшний груз был лёгким. Три капсулы. Первая: «Восхождение на гору Фудзи на рассвете, ощущение хрустального воздуха и победы над собой». Банально, но стабильный спрос у офисных клерков с кризисом среднего возраста. Вторая: «Первый поцелуй под старым дубом, вкус клубники и чувство абсолютной безопасности». Дешёвая романтика для одиноких. И третья… третья была помечена кодом «Амбре». Дорогой товар. Глубокий, сложный, многослойный. Лира не знала его содержания. Знать было нельзя. Её работа — быть проводником, не спрашивая, что течёт по проводам.

Техник отсоединил кабели. Его глаза были стеклянными.

— Чисто. Контейнер герметичен. Срок годности — семьдесят два часа. Адрес уже в твоём навигаторе. Клиент будет ожидать в кофейне «Терминус». Встреча в 19:00.

«Терминус» — это предел, граница расположенная на границе между Эдемом и Сплайсом, в буферной зоне. Это место, где заканчивается один мир и начинается другой — как в физическом, так и в социальном смысле. Это «конечная остановка» для тех, кто спускается из Эдема вниз, и отправная точка для тех, кто пытается проникнуть наверх.

«Сплайс» хранитель шрамов, от которых невозможно избавится и хочется забыть. Та самая серверная комната цивилизации, куда стекались все отходы, все необработанные данные, все вышедшие из строя детали системы. «Эдем» же напротив был безупречным интерфейсом, симуляцией рая с предсказуемыми погодными циклами и воздухом, очищенным от самой возможности запаха.

Лира кивнула, ощущая лёгкое головокружение — стандартный откат после сессии. В её черепе теперь жили три маленьких, законсервированных чужих жизни. Она вышла на улицу, вонь сменилась на прохладную сырость. Её чип связался с городской сетью, прокладывая маршрут. Она сделала три шага.

И мир накренился.

Не внешний. Внутренний. В том самом «потайном ящике» что-то дрогнуло, зашевелилось. Как будто одна из капсул — та, с кодом «Амбре» — не была инертным файлом. Как будто в ней было давление. Ритм.

Она остановилась, прислонившись к стене, покрытой граффити с рекламой новых воспоминаний. *«Устал быть собой? Стань кем-то другим! Всего за 500 кредитов!»*

Тишина. Только стук её сердца и далёкий гул города. Возможно, показалось. Нервы. Работа на износ.

Она выпрямилась и пошла к маглев-станции, чтобы пересечь город из Шрамов в Эдем. Чтобы доставить товар. Чтобы получить оплату. Чтобы жить ещё один день.

Она не знала, что капсула «Амбре» уже начала тихую утечку. Что в её сознание просачивался не образ, не эмоция, а нечто иное: обрывок фразы, произнесённой мужским голосом, полным леденящего ужаса: «…но я же его не убивал…»

И за ним — чёткая, кристально ясная, не принадлежащая Лире картинка: вид из окна на ночной город, алый неон вывески «Отель „Вечность“», и на подоконнике — окровавленный канцелярский нож, его лезвие отражает вспышку далёкой сирены.

Память была яркой. Живой. Совершенной.

И она абсолютно, на все сто процентов, не могла быть настоящей.

Лира моргнула, и видение исчезло. Остался лишь холодный пот на спине и странный, металлический привкус страха на языке. Чужого страха.

Она дошла до станции на автопилоте. Ноги несли сами, обходя лужи конденсата и спящие тела в проходах, пока сознание цеплялось за обрывок кошмара: окно, неон, нож. Остальное было фоном — гул голосов, скрежет старых вентиляций, запах сырости и металла.

Она влилась в поток, прошла через турникет, почти не видя его. И вот она уже внутри — в длинной, сигарообразной капсуле с матовыми стенами. Воздух здесь был другим — холодным, стерильным, лишённым запаха. Под ногами не чувствовалось вибрации, лишь едва уловимая дрожь, будто мир под полом мягко гудел на одной ноте.

Маглев. Левитирующий поезд, скользящий беззвучно, как призрак, на магнитной подушке над бетонной эстакадой. Иллюминаторы показывали мелькающие пейзажи: сначала ржавые крыши и переплетения проводов Сплайса, которые начинали уплывать вниз, затем — серую пустоту между слоями города, и наконец, вдалеке, начали проступать контуры сияющих куполов Эдема, похожих на гигантские мыльные пузыри.

Пассажиры вокруг молчали, уткнувшись в экраны своих нейроинтерфейсов или просто глядя в никуда пустыми глазами. Это был мост между мирами, и он двигался так плавно, что можно было забыть о движении. Только меняющаяся за стеклом картинка напоминала, что ты — уже не там, где был секунду назад. Маглев мягко взлетел на верхний ярус эстакады, окончательно отрываясь от грязи Шрамов.

Лира закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Это был дефект. Сбой. Глюк нейроинтерфейса. После передачи груза она сходит к своему техникам, пусть проверит.

Она твердила это себе, как мантру.

Но в глубине того самого «потайного ящика» теперь тикало что-то чужое. Что-то, что не было просто памятью.

Это было воспоминание-обвинение.

И оно ждало своего часа, чтобы быть вставленным.