Палиндром

Палиндро́м (от греч. πάλιν — «назад, снова» и греч. δρóμος — «бег»), иногда также палиндромон, от гр. palindromos бегущий обратно) — число (например, 404), буквосочетание, слово (например, топот, фин. saippuakauppias = продавец мыла — самое длинное употребительное слово-палиндром в мире) или текст (а роза упала на лапу Азора), одинаково читающееся в обоих направлениях.

Все палиндромы выделены.

… А дождь все шел и шел. «Шел» – неправильное определение. «Лил» – так вернее. С самого утра. С того самого момента, когда они все садились в машину. И бабушка, целуя его, проворчала: «Разверзлись хляби небесные!» А потом еще добавила: «Может, не поедете? Что вы там при таком дожде делать будете? Или переждите, хотя бы…»

Мальчик не знал, ни что такое «разверзлись», ни что такое «хляби». Хотя мог спросить у бабушки, которая сейчас как раз стояла рядом, и держала его за руку. Но бабушка плакала. Громко и не переставая, как только выскочила из такси и увидела все то, что мальчик видел последний час. Поэтому и не спросишь.

Поэтому мальчик стоял рядом, не выпуская бабушкиной теплой ладони, и смотрел, не отрываясь, как из перевернутой машины пожарные, врачи и полицейские вытаскивали то, что всего час назад были его мамой и папой…

Глава 1

Юра Конев. Так его звали.

И уже с детства Юра свыкся с мыслью и смирился с тем, что по жизни его все время будут преследовать один вопрос и одно прозвище.

Вопрос: «А не внук ли ты того самого Конева? Маршала?»

Началось уже с детского сада. С воспитательницы.

Позже, когда этот вопрос сопровождал его при каждом произнесении своей фамилии, Юра задумался о столь «похвальном» упорстве окружающих в их попытках зачислить его в маршальские отпрыски. И вывел для себя несколько причин.

Самая простая – первая ассоциация. Срабатывает безотказно.

Но, возможно, и даже наверняка, живи Юра где-нибудь в захолустье, никому бы и в голову не пришло «оскорблять» память маршала столь немыслимым допущением, что его кровинушка может обретаться на задворках страны, а не в ее центре.

Но Юра как раз-таки проживал в центре, в столице, в Москве. И, кроме того, в этом самом центре, он проживал также в самом, уж, простите за тавтологию, центре, в том самом районе, который за последние годы просто из желанного места жительства многих и многих превратился еще и в один из самых дорогих. Да ещё и на той улице, где на каждом доме памятных досок было может быть столько же, сколько было орденских планок на парадном кителе славного маршала.

Так что, спрашивающим в логике не откажешь. «Конев», да еще и проживает на такой улице, да еще и в таком доме! Кем же ему ещё быть, как не внуком маршала?!

Но Юра был из семьи потомственных интеллигентов. Тех самых, которые верой и правдой служили отечеству во все времена. Именно «отечеству», а не «правителям». Поскольку, как известно, увы, с правителями в этом отечестве практически всегда – сплошная беда. Конечно, вздыхали, поругивали, но, не обращали внимания, что ли. Были дела поважнее. А потому никогда не тратили времени на чрезмерные споры на кухне и вечное нытье о том, как всё плохо и как все плохи. Никогда не желали поражений своей стране в войнах, и не орали «пусть сильнее грянет буря!». Работали, воспитывали детей, передавая им по наследству всё достоинство семьи, библиотеки, фотографии, воспоминания. Поэтому, глядя на них, люди всегда применяли оборот «врожденное чувство», относя его и к их воспитанию, и к их поведению. И даже мат в устах членов этой семьи никогда не был грязным, а всегда к месту и по делу, всегда изысканным.

И профессии у всех были донельзя мирные: инженеры, архитекторы, топографы. И истории, с ними приключавшиеся, были невыразимо трогательные и смешные.

Ну, например, чтобы вам все и сразу стало понятно…

Бабушка Юры, Милица Владимировна Адрианова, и ее родной брат Игорь Владимирович пошли по стопам отца – стали картографами-геодезистами.

Сразу после войны (году в 46-м - 48-м), родной институт отправил Игоря Владимировича в командировку в какой-то колхоз (пусть будет "Светлый Путь") с заданием: произвести топографическую съемку местности на таком-то участке. В задании содержалась и дополнительная информация – в колхозе была водокачка, а на ней отметка: столько-то метров от уровня балтийского моря. Задача: составленную на месте карту привязать к отметке на водокачке (для несведущих поясню: топографическая съемка местности подразумевает нанесение на карту объектов на местности (рек, ручьев, дорог, лесов, рощ и т.д.), а также нанесение рельефа, выраженного в виде "горизонталей". При этом, на горизонтали наносятся отметки высот, которые в СССР и в России традиционно привязываются к уровню балтийского моря, принятого за "0". Ну то есть, по карте должно быть не только ясно, что дно оврага на 3 метра ниже кромки южного берега, но и то, что в абсолютных величинах дно оврага находится на отметке 78 метров от уровня балтийского моря. Приехал дядя Игорь, как его называл Юра, в колхоз "Светлый Путь" и прямо к председателю:

— Так мол и так, есть задание у вас тут съемку местности произвести и привязать ее к отметке на водокачке.

Председатель улыбается, говорит, что со съемкой проблем нет – снимайте на здоровье, но вот только водокачку во время войны немцы взорвали, так что привязаться не получится.

Таким образом, выполнить задание родного института "от и до" не представлялось возможным. Затея привязки карты к уровню балтийского моря явно оказалась под угрозой срыва. Что делать?

Двоюродный дедушка поспешил на почту, чтобы спросить совета у начальства, и отбил в Москву телеграмму:

"Водокачка взорвана. Жду дальнейших распоряжений".

Нет, ну его конечно отпустили... даже похихикали... Но, согласитесь, круто! (1)

Иными словами, образно выражаясь, если все устремления и судьба славного маршала Конева обстоятельствами и профессией были посвящены разрушению, то, все предки Юры Конева, наоборот, всегда и безупречно служили делу созидания.

Это что касается вопроса.

О прозвище.

Ну, тут всё проще простого, понятно и не требует глубоких логических построений. Конечно же – «Конь».

«А что же еще может быть?!» – воскликнет каждый, не считая нужным призвать на помощь фантазию и образное мышление в попытках придумать носителю фамилии «Конев» какое-нибудь другое прозвище. Нет, конечно, можно призвать и удивить мир такими перлами, как, например, «подкова», «седло», «шпоры» и т.д. А особо умные и вовсе могут дойти до, не приведи Господи, «чересседельника»! Правда, боюсь, что в этом случае, такое изыскание вызовет у окружающих, мягко говоря, недоумение, и непременное желание заклеймить автора подобного изыскания таким же по силе определением из «Толкового словаря живаго великорускаго языка» уважаемого "Луганского казака" Даля, и, наверное, не в особо цензурной форме.

Нет! «Конь» – просто и естественно, в чем трехлетний Юра в первый раз убедился, наблюдая за приятелями отца, ожидавшими его во дворе дома воскресным утром перед обычным и традиционным мероприятием «футбол-баня». Услышанный диалог был коротким и не оставлял сомнений в будущей судьбе маленького Юры.

Подошедший приятель, весело со всеми поздоровавшись, тут же спросил:

— А где Конь?

Другой незамедлительно ответил:

— Ты же знаешь, он долго запрягает. Сейчас спустится!

Через минуту вышел отец Юры, и компания двинулась по светлому пути восстановления здоровья и сил, растраченных на предыдущей рабочей неделе.

И, хоть Юре и было-то всего три года, но потомственная интеллигентность и воспитывавшаяся сообразительность позволили ему сделать глубокое заключение о том, что, во-первых, «конём», увы, зовут его папу (в голове тут же выстроил логическую цепочку: потому что фамилия Конев), и, во-вторых, еще большее «увы», скорее всего, и его по жизни будут тоже звать «конём»!

Конечно, чего уж там, не самое приятное открытие для трехлетнего мальчика. Но, с другой стороны, то, что Юра свыкся с этой мыслью с самого раннего детства, уже оказалось своего рода обезболивающим при возможном таком исходе событий в будущем. Конь, так конь! В конце концов, ну, подумаешь, конь! «Все-таки не хорёк!»

Конь – животное умное, красивое, благородное, сильное, верное и т.д., и т.п. Оно, конечно, так, но почему-то в русском языке и у русского народа что с «конём», что с «лошадью» присказки всё какие-то, ээээ, не всегда и не совсем точно указывают на благородство этого животного. Есть в них какая-то червоточина, что ли. Да и международное отношение и сообщество тоже не блещет в своих фантазиях. И, если, просто навскидку, собрать всё наследие человечества и все эти: «сивый мерин», «загнанных лошадей пристреливают» (а по-нашему – «коня двинуть»), «работает, как лошадь», «ржёт, как лошадь», (с подпунктом «что ты ржешь мой конь ретивый?»), «и примешь ты смерть от коня своего!»,«пусть лошади думают! У них головы большие!», «лошадью ходи», «конь педальный» (пардон), «конь в пальто» (пардон еще раз), то картина вырисовывается совсем не парадная, и, что самое главное, совсем не правдивая, и совершенно нечестная по отношению к этому благородному представителю млекопитающих и одному из самых верных спутников человека. И даже, вроде бы такой романтичный образ, как «принц на белом коне», обычно используется в ироничном контексте. Но, что есть, то есть. Так вот как-то получилось.

Так что, Юра рано свыкся с этой мыслью. И даже была в этой ранней привычке еще одна положительная сторона. Юра, пока не получивший это прозвище, уже призвал на помощь весь свой ум, чтобы подготовиться, и мысленно уже давал отпор всем своим будущим возможным насмешникам, выстраивая в голове ловкие и остроумные ответы на низкие и неумные нападки по поводу своей фамилии. И часто в мыслях направлял примитивное оружие этих злопыхателей против них самих же.

Ну, например, видел себя входящим в некое общество, видел улыбки на лицах, обозначавшие предвкушение по поводу предстоящей эскапады в его сторону, видел, как широко раскинув руки, к нему направляется некто с приветственным возгласом:

— Это кто к нам пришел?!

И тут Юра, опережая всех, невозмутимо так роняет:

— Кто, кто? Конь в пальто!

И обязательно, сказав это, небрежно так и элегантно одергивает на себе пальто!

Это была, так сказать, «зимняя» версия его блестящих заготовок, предполагавшая наличие соответствующей температуры, когда пальто носить целесообразно.

Следствием этих заготовок явилось еще и то, что Юра с детства убедил себя в необходимости и в непременном наличии в своем будущем гардеробе нескольких пальто и не видел себя в других видах верхней одежды.

Ну, и все прочее в том же остроумном и восхитительном преломлении его фантазий.

***

... И зачем он туда полез?

За десять прошедших лет ведь ни разу не поинтересовался содержимым этого ящика. Последнего, самого нижнего из трех в родительском столе. И даже сейчас, когда все бумаги были разложены на столе, он, прокручивая свои действия назад, не мог припомнить, что явилось толчком к его будничным действиям: наклонился, потянул за ручку ящик. В ящике лежали четыре коробки из-под датского печенья.

Он очень любил это печенье – большая редкость в его детстве в стране сплошного дефицита. Но папа ухитрялся доставать это печенье. Он точно помнил, как это произошло в первый раз. И помнил в первую очередь не из-за вкуса печенья. Да, конечно, вкусное, но не настолько, чтобы уж совсем терять голову. Он помнил из-за коробки. Привыкший к советскому печенью в унылых бумажных упаковках, он и не предполагал, что возможно обычное печенье укладывать в такие вот железные коробки. Очень красивые коробки, с картинками на крышке и по круглым бокам.

На самой первой был изображен какой-то дом, или, скорее, небольшой дворец. Тогда он не мог прочитать, что там было написано. Сейчас прочитал: «Wonderful Copenhagen». Еще помнил, что ахнул, когда увидел эту коробку, которую папа торжественно поставил перед ним. И ахнул еще раз, когда подняли крышку, и оказалось, что каждая «печенька», как он их тогда называл, в коробке лежала в своей отдельной бумажной «раковине». И это были не однообразные прямоугольники. Печенье было совсем разное по форме. И еще он помнил восклицание мамы. И тоже по поводу коробки. Она тогда сказала, что какая красивая коробка! И какая удобная! Что её они, конечно, выбрасывать не будут. Что в ней можно будет хранить всякие бумажки, письма, или, счета, например. А он тогда сразу завопил, что тоже хочет такую коробку для себя. Папа улыбнулся и сказал, что эта коробка – его. А маму успокоил, сказав, что принесет еще такое печенье, и коробки еще будут. Всем хватит.

И, действительно, папа регулярно приносил такое печенье. И так часто, что уже не было необходимости хранить каждую коробку. Оставили только с разными рисунками на крышке. По итогу коробок в доме осталось пять штук. Первая – его – так и лежала в его комнате. Он в неё уже давно не заглядывал, и даже точно не помнил, что хранил в ней. Оставшиеся четыре тютелька в тютельку уместились в этом нижнем ящике, благо стол был солидный, и ящики были большими: длинными и глубокими.

Когда он открыл ящик, то в первую секунду даже вздрогнул от неожиданности. Потом тут же начал улыбаться, вспомнив всю историю этих коробок. Потом улыбнулся тому, что вспомнил все рисунки на этих четырех коробках. Оказывается, он помнил все рисунки!

На первой была изображена улица старого городка. Зима. Мальчик толкает санки, в которых сидит девочка с белой муфтой. Рядом бежит собака. Позади идут мама с сыном. И еще много детей сзади возле заснеженной ёлки.

На второй также старый город. Мальчик кормит голубей, сзади за ним наблюдает, наверное, его мама с маленьким ребенком на руках. В стороне две дамы, то ли садятся в карету, то ли, наоборот, приехали в нужное место и высаживаются. Еще пара мужчин в сторонке. Еще люди в окне одного из домов.

На третьей – просто парусник в океане.

На четвертой – старый вокзал. Поезд. Возле поезда мама с ребенком. Позади – носильщик толкает тележку, на которую уложены ящики с этим самым печеньем.

Именно в этой четвертой он все и обнаружил. И, ведь, мог и не обнаружить. Сверху, как и во всех остальных лежали какие-то обычные бумаги, в основном – бесконечные счета.

И чего он полез?

Зачем он поднял эти счета, лежавшие ворохом, под которыми и обнаружил аккуратно перевязанную стопку уже совсем не счетов? Зачем стянул резинку, стягивавшую всю эту стопку?

Стопка от долгого лежания, практически, склеилась в одну небольшую книжку. На верхнем сложенном листке остался глубокий след от этой самой резинки. Обычный листок. Уже пожелтевший от времени. Потускневшие чернила шариковой ручки. Письмо-записка. Начал читать.

«Милая моя! Конечно, это страшно! Даже мне, здоровому мужику страшно, и я представляю – каково сейчас тебе! Но так случилось. Они оба прекрасные люди, но нам придется нанести им эту боль. Так честнее и лучше для всех. Ещё большей болью для них будет жизнь с нами, с людьми, которые (так случилось) их уже не любят. Они взрослые и должны понять, что мы хотим быть вместе, что ни о чем другом и не мечтаем. Что мы – любим друг друга. Поверь, это тот случай, когда хвост нужно отрезать одним ударом и сразу. Прошу тебя, наберись сил. Далее откладывать этот разговор нельзя. Нет, конечно, если ты в чем-то сомневаешься… Но, кажется, я не давал тебе поводов для сомнений в том, что я люблю тебя. Если эти сомнения есть у тебя в моем отношении, то думай. Я подожду. Но, если этих сомнений нет, то просто реши для себя, что, например, в эту субботу ты всё ему расскажешь. Так будет лучше для всех нас. Поверь. Целую. Твой Ф.»

А, прочитав, понял, что теперь уже поздно задаваться тут же пробившим сознание вопросом: и зачем он туда полез?

Он отложил листок. Некоторое время сидел с безучастным лицом и с пустыми глазами, уставленными в одну точку. Сколько прошло времени – не понимал. Наконец, пришел в себя. Вздохнул. Перевернул стопку. И взял первый листок снизу, на обратной стороне которого был такой же глубокий след от резинки. И уже, не отрываясь, просмотрел всю стопку в том порядке, в котором он был сложен мамой в эту чудесную коробку из-под датского печенья.

__________________________

(1) История и имена персонажей реальные. Изложена и любезно предоставлена мне моим другом Юрой Сергеевым, за что я ему безмерно благодарен. Кроме того, частью образ Конева списан с Юры. Также настоятельно рекомендую всем посетить его страницу http://sergeev-yuri.livejournal.com/. Получите большое удовольствие от его рассказов.