Пальто без ворота

В конце ноября, в оттепель, поезд петербургско-варшавской железной

дороги подходил к перрону. Павел Владимирович Горштейн стоял в

тонком пальто без ворота, докуривал папиросу «Шапошников и Ко.», -

самый дешёвый табак, что нашёл на вокзале. Он выкурит ещё две,

вспоминая службу на Балтике, минные заграждения, встречу с Колчаком

на каком-то императорском приёме; потом Чёрное море, как мичманом

смотрел на турецкие берега с похожего на балтийский, но всё же другого

минного заградителя «Дунай». Это было недавно, совсем недавно.

Однако сейчас Павел Владимирович в звании капитана 2-го ранга, но уже

давно не видел большой воды.

Он не планирует возвращаться. Билет до Варшавы - в один конец. Поезд

уже подошёл и теперь пыхтит и плюётся паром, который вздымается

ввысь массивными белыми клубами. Мимо бегут супружеские пары со

связками звенящих драгоценностей, а у него почти нет багажа. Они

спешат занять места: выгоны 3-го класса – сидячие, надо успеть иначе

места может не хватить. Он стоит… Тлеющий пепел на сигарете –

единственное, что держит его здесь. Он стряхнёт его, затянется в

последний раз и затушит сигарету об опору доски объявлений, на которой

висит уже устаревший плакат «Вся власть учредительному собранию».

Теперь он свободен.

Поезд тронулся, Павлу повезло: место у окна, да ещё и со столиком.

Положив портсигар, в котором оставалось ещё пять папирос

«Шапошников и Ко.» на стол, он направил томный взгляд за стекло. Там

мелькали всё быстрее и быстрее дома, заборы, трубы… всё реже и реже –

красные флаги. Он ещё раз прокручивает в голове план: «Сейчас в

Варшаву… выспаться. Нет! Как можно дальше. Чёртов Троцкий, грязная

собака… Хватило бы сигарет», - Павел Владимирович стиснул зубы,

захотелось курить. Но нельзя: до Варшавы чуть больше тысячи вёрст,

растянуть пять папирос… четыре… одну точно придётся отдать какой-

нибудь дамочке в лёгкой меховой шубке с брошью, выдающей состояние

мужа. Капитан усмехнулся. «Ох и много же сейчас этих дам», - отчётливо

прозвучало у него в голове.

Время нужно коротать. Если едешь один, вариантов у тебя не так много:

рассматривать попутчиков, можно завязать беседу, но кто сейчас станет

рассказывать о себе, в вагоне и так чувствуется напряжённость, можно

всматриваться в пейзажи, постепенно сменяющиеся на польские

деревеньки, а можно и вздремнуть часок-другой. Кондуктор наконец

дошёл до него: кинул взгляд на билет, пожелал счастливой дороги…

набор формальностей. Ему совершенно очевидно, почему и куда едет

капитан 2-го ранга в поезде Петроград-Варшава, как очевидна причина и

цель поездки большинства пассажиров. Варшава ведь теперь Европа,

почти полгода назад подписали мир, Россия вышла из войны. Без

победы, без поражения, просто вышла. Павел Владимирович думал об

этом, о последних новостях. Две недели назад Германия и Антанта

подписали перемирие, это значит, время пришло. Пришло время ехать в

Европу, оставляя Родину навсегда. Родины больше нет, там беззаконие и

разруха, вооружённые отряды необразованных молодых людей,

занимаются мародёрством, называя это модным сейчас словом

«Реституция», кажется единственное слово, которое они выучили помимо

брани.

Мысленные рассуждения о судьбе России были прерваны заметным

потряхиванием вагона, взбодрившем уже дремлющих пассажиров.

Вдали показалась какая-то станция. Остановились в Гатчине, началась

обычная для коротких остановок суета, беготня и крики. Павел

Владимирович закурил, мерно выдыхая дымок, иногда пуская его

колечками. Ему легче, он забылся, перестал думать о политике,

пропавшей России и дамах… он не почувствовал даже как тронулся

поезд. Капитан глубоко спал. Он заслужил сон.

– Ваааше благородие! – крикнул кто-то над ухом.

Сонный Павел Владимирович открыл один глаз, затем закрыл, потянулся,

протёр глаза, надел очки и узрел перед собой разбудившего его

«товарища». Именно «товарища». Его выдавало простое деревенское

лицо, засаленная кепочка, грязные сапоги, винтовка, и, наконец, так

бесцеремонно выпаленное «Ваааше благоролие!». Вместе с этим

«товарищем» к Капитану подошли ещё двое. Первый – один в один, только

небритый, а второй – начальник, кожаный плащ почти до пола, папироса в

зубах, маузер – сразу видно, фанат Лейба Бронштейна, именующего себя

Троцким.

Это был обычный патруль, ходящий теперь в поездах. Но Павел

Владимирович об этом не знал. Офицера в нём выдавало всё: флотская

парадная белая рубаха, надетая под пальто, начищенные до блеска

сапоги, офицерский кожаный портфель. Разумеется, патрульные не могли

пройти мимо. Капитана попросили предъявить багаж к досмотру. Стало

всё ясно.

В голове Павла Владимировича сложились два и два: «мир подписан,

стало быть мы едем заграницу. Ну конечно нас будут досматривать, это же

очевидно! Ошибся… Они зашли на станции, где я заснул. Проверят поезд

и выйдут в Пскове». В глазах капитана не было страха или волнения, всё

было ясно. Он достал из портфеля: документы, фуражку, вчерашнюю

газету, наградной Георгиевский крест без ленты, ленту он забыл дома, о

чём очень жалел, и положил на стол, на котором уже не было портсигара,

пока капитан спал, его прикарманил разбудивший его «товарищ».

Гражданская война – дело сложное, так сразу не разберёшься. Павлу

Владимировичу Горштейну суть гражданской войны была понята,

«товарищам» - тоже. Пассажиры в вагоне не очень сильно вдавались в

подробности, почему и зачем вывели статного молодого человека в

лёгком осеннем пальто без ворота из вагона в Пскове.

Павел стоял у стены… просто Павел… в рубахе, босиком. Ему не стали

читать приговор, приговора скорее всего и не было. Напротив него

четверо: двое с винтовками, третий – в плаще с маузером. Толстый Чекист

командует:

– Заряжааай!

– Цельсь!

– Пли!

Поезд петербургско-варшавской железной дороги подходил к перрону.

От кондуктора из соседнего вагона доносилось: «Варшава, господа!

Конечная!». На перроне пожилая женщина ждала молодого человека в

лёгком осеннем пальто без ворота.