Памяти королевы Елизаветы II посвящается...

Я лежал на диване и слушал по телефону "Войну и Мир". В понедельник для Одарки Самуиловны (нашей училки литературы) нужно было написать изложение по пяти главам романа. Этот талмуд я естественно не читал, и содержание по телефону пересказывала моя любимая девушка Клава.

Вооще-то Клава сама назначила себя моей любимой девушкой. Все началось с того, шо мама (она работала в нашей школе) договорилась с классной пересадить меня с "камчатки" на первую парту к девочке-отличнице. Выбор пал на Клаву... Мама давно сватал мне ее в невесты. Во-первых Клава была дочкой одной известной украинской писательницы. Во-вторых (по словам мамы) у нее были волнистые волосы и красивые глаза. И еще она была очень умная.

"А еще у нее весу под центнер, очки минус 15 и усики больше моих" - с обидой в голосе добавлял я.

За этой девушкой я был, в прямом и переносном смысле, как за каменной стеной. Мало того, шо Клава была отличницей, она еще имела первый разряд по толканию ядра. Как-то у меня случилась разборка с одним штымпиком из параллельного класса. Такая себя мелкая шпана. Ну, дал я ему пару-тройку шелбанов и забыл за инцендент. Дело было утром. А на пятом уроке, прямо в класс зашли три его дружбана и предложили выйти. Школа наша стояла на Бессарабке и нравы были довольно простыми. Никто не вмешался - ни учительница, ни школяры, среди которых были, между прочим и мои корешки. Мы вышли вместе - я и Клава... С тех пор у меня и появилась "моя девушка"...

В полудреме и вполуха слухая за похождениями Наташи Ростовой с поручиком Ржевским, другим глазом я следил по телеку (без звука) за игрой Киева с московским "Торпедо". Наши давили, но никак не могли забить. У "толстовцев" дела шли пошустрее - Клавдия добивала последнюю, заданную на завтра, главу. Наконец сообщив страшную тайну, шо Болконский, таки не погиб от вражеского ядра, пожелала "приятных снов" (с ней?) и повесила трубку.

Я облегченно выдохнул и полез уже к телеку включить громкость, как телефон обратно зазвонил. Конечно же, то был Трулик. Он не появлялся уже больше месяца и я даже трошки об нем забыл:

- Чувак, собирай манатки и бекицером до "Москвы". Щас туда приехала куча "фирмы". Оказывается на следующей неделе в Киеве будет проходить чемпионат Европы по лошадям, и всех спортсменов расселили в этой гостинице. Будем работать.

Я с сомнением и болью в голосе подергал себя за недавно отросшие бакенбарды:

- Та, хтож меня выпустит в девять вечера на улицу? Муттер на меня и так злая за прошлый раз...

Трулик удивился:

- А ты шо, не отдал ей тот немецкий дезик?

- Да, отдал, только она все равно злится...

- Ну-ка, дай ей трубочку.

- Так, она и так нас слушает на параллельном телефоне...

Дальше были десятиминутные переговоры моей мамы с Труликом, и обещание последнего занести завтра изумительную кружевную канадскую скатерть - пропуск в город был выписан.

С Труликом мы были знакомы, аж с первого класса, сидели за одной партой. Для меня, как и для 99.999% детей эсэсэсэра, первый класс всегда был "в первый раз". Для Трулика - второй. Прикиньте, пацанчика оставили на второй год уже в первом классе! Не помню, шо там была за причина, но фак оказался фактом - рядом за партой сидел громила, минимум на голову выше меня.

С первого же дня Трулик начал учить меня многим, полезным для жизни вещам. Например, как грамотно, без единой ошибки вырезать на соседней парте слово из трех букв, похожее на "мир". Или, как курить "Шипку" не затягиваясь. А через полгода первоклассной жизни я уже мог, с помощью карандаша фабрики Сакко и Ванцети, открывать учительский шкафчик с нашими контрольными.

Лет в десять Трулик стал "чуингамщиком". Так называли малолетних "карандашей", нагло клянчавших у иностранцев жвачку. Доля этих киевских "гаврошей" была незавидная - кроме опасности быть пойманным за ухо ментом, або дружинником, бедного хлопчика могли запросто поставить на учет в детскую комнату милиции. А оттуда один шаг и до спешколы. Трулик продавал пластинки Wrigley’s в школе местными спекулями по десять копеек за штуку, а те потом перепродавали своим же одноклассникам по пятнадцать. Такая пластинка могла жить несколько дней: ее жевали, на ночь клали в чашку с чаем, чтобы наутро мертвая жвачка зажила новой жизнью.

Маме с папой до Трулика не было никакого дела. Мама работала костюмершой в ансабле Вирского и снабжала сына шмотками на продажу. Папа сыном тоже не занимался - он был, типа радиста-папанинца и исчез в торосах Антарктиды пять лет назад. К пятнадцати годкам, пройдя все этапы становления, Трулик стал фарцовщиком-профессионалом. В школу он больше не ходил, впрочем, как и в другие места общего пользования. Знаменитая фраза про "тяжелее члена" появилась именно тогда. Когда участковый спрашивал у Трулика, почему тот не ходит в школу, корешек предъявлял ученический билет какого-то стремного профтехучилища, и объявлял, шо сейчас у них там каникулы.