Память

Мой отец умер три дня назад. Умер как многие в наше время, от букета болезней, вызванных старостью. Он был очень строгим человеком, я никогда не видел, чтобы он сутулился или опускал голову, казалось, что уж кому-кому, а ему старость нипочём. Даже с сединой на висках и морщинами в уголках глаз он выглядел настоящим монолитом. Статный и непробиваемый.

Однако от смерти не убежать. Она настигала каждого, кто когда-либо жил, оставляя от них только отголоски, память, которую можно передать потомкам, рассказывая о героическом деде, сидя перед камином и покуривая трубку. Память, запечатанная в портретах на стенах и вырезках из газет. Память, которая останется в веках.

Память… Да, память. За неделю до смерти уже прикованный к постели отец вызвал меня к себе на другой конец страны. Вызвал, чтобы рассказать всё, что мог за оставшийся срок.

Я приехал не задумываясь даже не потому, что послушание и дисциплина были вбиты в меня с самого детства. Как я и говорил, он был очень строгим человеком, который не гнушался физических наказаний и суровых методов воспитания. Однако, я искренне любил его.

Нет, конечно, в детстве я злился. На отца, который заставлял меня работать, пока мои сверстники наслаждались беззаботной юностью, на мать, которая полностью его в этом поддерживала, да даже на старшего брата, который, как мне тогда казалось, был верным цепным псом отца.

Брат и пошёл по его стопам. Поступление в военное училище сразу после школы, которое он закончил с отличием, десять лет безупречной службы в спецназе, выслуга лет… А потом шальная пуля в голову и всё. Тогда в голове было такое же недоумение как сейчас, при смерти отца. Как? Как маленький кусочек железа мог сломить такую гору?

После этого я сбежал из дома. В то время я как раз заканчивал школу, и реакция отца на смерть брата, а именно её полное отсутствие стало последней каплей. Я был молод и глуп, во мне бурлила кровь, а каменная маска отца, которая не треснула даже после смерти сына, вызывала острое желание в неё плюнуть.

Так начались годы моих скитаний, в которые я кое-как умудрился не скатиться на самое дно. Казалось бы, девки, алкоголь, вещества — вся радость беспечных нулевых годов перед тобой, достаточно протянуть руку, но что-то меня всегда останавливало. То ли образ отца, который с разочарованием смотрел на меня из глубины бутылки, то ли что-то ещё, но я не ступил на скользкую дорожку.

Выкарабкался, и тоже пошёл на службу. Не как брат, а простым рядовым. Моя служба выпала как раз на время второй чеченской, и именно там я понял то, что пытался вдолбить в меня отец. Понял и истово зауважал, глотая ненависть к себе за то, как я относился к нему, к матери и к брату.

Мне повезло выжить и под обстрелами духов, и после того, как рядом взрывались мины, превращая моих товарищей в фарш. И везде я чувствовал, что меня кто-то оберегает. Как кто-то дергает за плечо перед углом здания, из-за которого через секунду раздаётся беспорядочная стрельба, выбивая осколки из кирпича. Как что-то подставляет подножку, спотыкаясь о которую я убирал голову с траектории пули вражеского снайпера.

Выжил и вернулся на родину в звании старшего сержанта. Не передать словами то, с каким волнением я подъезжал к родной деревне и стучал в знакомую дверь. Однако ни один мускул не дрогнул на моём лице, когда я посмотрел в такое же спокойное лицо отца.

— Я дома. Извини, отец.

Он только кивнул и пригласил меня внутрь. В тот день мы долго сидели за столом и молчали, иногда перекидываясь парой фраз. Оказалось, что через год после моего ухода умерла мать. А я на тот момент настолько погряз в своей ненависти, что даже не приехал на её похороны, даже не удосужился прочитать письмо от отца, не глядя бросив его в мусорку. Я не пытался оправдываться под его внимательным взглядом. Он не принимал оправданий, и научил этому меня.

Через пару месяцев я снова вернулся на службу. Дальше всё завертелось, как и полагается остепенившемуся человеку — офицерские курсы, командировки, охрана границ, и одна очень красивая девушка восточной внешности, встреченная в очередной поездке. Девушка, которая своим взглядом смогла заставить меня выдать что-то, похожее на нормальную улыбку.

А дальше свадьба, мотание по гарнизонам и понимание, что я больше не один. Ответственность, заставляющая проводить вечера за подсчётом бюджета и походами к риэлторам. Собственная квартира в ипотеку и снова командировки, но уже без жены. Как же можно таскать по военным городкам беременную супругу?

Рождение сына, которого назвали в честь деда, внутренний раздрай по поводу того, как нужно его воспитывать и понимание, что отец был прав. Я глядел на подростков и понимал, что не могу позволить себе вырастить такого же слабака. Поэтому подъем в шесть утра, обязательная зарядка и нормальная еда.

Сын рос похожим на брата, и от этого иногда становилось страшно. Чувство, которое казалось было давно зарыто под обломками зданий и свистом пуль. Страшно от того, что я буду также непроницаемо смотреть уже на его закрытый гроб.

Но нет, сын решил не идти в солдаты. Он захотел спасать жизни, а не отнимать их, поэтому по окончании одиннадцатого класса я гордо стоял рядом с ним напротив списков поступивших на медицинский факультет лучшего университета Москвы. Сын захотел стать хирургом, и мы с женой с облегчением выдохнули.

Мой отец тоже был горд внуком. Старость всё же сделала его более сентиментальным, поэтому тот удостоился даже неловких объятий и быстро отведенного взгляда, который всё же не смог скрыть блеснувшую в уголке глаз слезинку.

Это было четыре года назад. У сына сейчас очередная сессия, к которой он готовится днями и ночами, поэтому он не смог приехать на похороны деда. Жена, которая уже десять лет работает медсестрой в той же клинике, где сын проходил практику, тоже не смогла приехать.

Приехал только я, майор в отставке, пенсия которого позволяет посвятить старость даче и ковырянию в старой шестёрке в гараже. Отцу давно была нанята сиделка, которая помогала ему по хозяйству, однако на время моего визита он давал ей выходные, а я принимал на себя её обязанности. Степенный мужик бегал по утрам за водой и вытаскивал свежие яйца из-под кур.

И всё это под рассказы отца. Я слушал его и дивился тому, как много, оказывается, я не знал. Как отец, воспитанный в тяжелые послевоенные годы, голодал. Как делил со своими братьями последний кусок хлеба, специально отламывая им кусочки побольше, на что те всегда возмущались.

Как он пошёл работать в двенадцать лет просто потому, что его отец умер от туберкулёза, подхваченного на войне. Как прошёл через кровь и пот, выбивая себе место под солнцем. Как познакомился с моей мамой, самой прекрасной женщиной по его словам. Как искренне радовался, когда у него родился сын, которого он назвал в честь своего отца, и как горевал о его смерти и моём уходе.

Я слушал его и понимал, что совсем не знал этого человека. Этот монолит, что казался мне абсолютно непоколебимым тоже чувствовал боль, горе и злость. И я бы не узнал этого, если бы не приехал. Он бы остался для меня всё той же каменной глыбой, и эта мысль душила меня комком в горле.

Я сидел с ним до самого последнего вздоха, держа его за руку и думая о том, что не хочу, чтобы мой сын также узнал своего отца только перед моей смертью. Я хочу, чтобы он знал, что я люблю его и горжусь им. Я хочу, чтобы он помнил меня, а не образ в мундире с портрета.