Пан Жлобек: Предусмотрено провидением

Май 1905 года выдался на редкость знойным. Славный город Пшеск изнывал от жары. Пыль лежала на мостовых толстым слоем — дожди не выпадали уже добрые три недели и каждая телега, каждый экипаж, поднимали целые облака серой мути, оседавшей на ставнях, на вывесках лавок, на листьях акаций у дороги. Воздух стоял недвижимый, густой.

Сквозь мутное окно лавки «Погребальные услуги» пробивался пыльный столб знойного солнца. Он падал на верстак, на рассыпанные стружки, венки и гробы, и плавали в нём тысячи пылинок, медленных и равнодушных.

Пан Отто Жлобек, владелец лавки с присущими ему усердием и деликатностью… складывал подобие карточного домика из траурных объявлений, заготовленных впрок. Клепсидр у него была целая стопка: плотный картон, чёрная рамка, крест наверху, а внутри — пустое место, ожидающее имени покойника. Сооружение вышло на добрую четверть аршина высотой — хрупкое, траурное, абсурдное. Гробовщик откинулся на стуле, скрестил руки на груди и уставился на своё творение с выражением человека, который достиг в жизни всего, чего только мог пожелать.

Прекрасно осознавая всю идиотскую бессмысленность своего занятия, он подошёл к зеркалу в раме из чёрного дерева, висевшему над верстаком — и принялся наматывать на себя траурную ленту. Сперва через правое плечо, потом крест-накрест, потом вокруг пояса. Лента была широкая, атласная, с золотой каймой — оставшаяся от похорон покойного предводителя дворянства. Жлобек обматывался с серьёзностью священника, облачающегося в ризы.

Когда лента закончилась, он повернулся к зеркалу боком, потом другим боком, потом почтительно поклонился и произнёс вслух, на манер бургомистра:

— Шановне панство! Честь имею доложить, что в нашем славном городе Пшеске смертность находится на уровне… — он сделал паузу, — …крайне неудовлетворительном!

За окном прошла пани Хоракова с корзиной яиц, живая и бодрая, несмотря на свои семьдесят пять.

— Ах, как не совестно ей быть столь нечестной по отношению к своему верному другу и соседу. Ведь обещала же представиться ещё в Христов день…» — Жлобек погрозил пальцем своему отражению к зеркалу, после чего вздохнул -… от же ж старе стерво…

В этот самый момент снаружи послышались голоса — грубый окрик на режущем ухо наречии, ржание лошади, лязг металла о металл. Потом тяжёлые шаги на крыльце — не одного человека, а нескольких. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто в неё влетело пушечное ядро.

В проёме показался рябой городовой, с винтовкой через плечо. За ним протиснулся писарь — тощий, в очках, с папкой под мышкой, из которой торчали бумаги. И наконец, заслоняя собой весь свет Божий, в лавку вплыл человек, похожий на внушительных размеров моржа. Мундир коллежского асессора трещал на нём по швам, пуговицы натянуты так, что казалось — ещё мгновение, и они выстрелят в разные стороны, картечью. Шея его исчезла в воротнике, из-под фуражки сочились капли пота. Он остановился, расставив ноги, и окинул лавку взглядом хозяина, осматривающего свинарник.

Взгляд его упал на Жлобека. Гробовщик стоял посреди мастерской, обмотанный траурной лентой, с поднятой рукой, застывший в той самой позе, в какой его и застигло вторжение. Вокруг него на полу валялись рассыпавшиеся от удара дверьми квадратики клепсидр.

— Хо-хо! — пророкотал он басом, от которого задребезжали стёкла в окне. — Это что же тут за маскарад? Польский цирк, что ли?

Жлобек медленно опустил руку. Лента, обмотанная вокруг его тела, сползла. Он стоял молча, глядя на незваного гостя с выражением человека, которого застали за занятием хоть и идиотским, но глубоко личным.

— Семёнов, — представился человек, не дожидаясь ответа.

— Жлобек, — произнёс он наконец, с сильным акцентом. — Гробовых дел мастер. Чем могу служить, ваше высокоблагородие?

— Жлобек! — Семёнов расхохотался. — Ну фамилия! Ну имечко! Прям по делу. А по-русски-то, я погляжу, едва шепелявишь?

Жлобек медленно и сконфужено принялся разматывать ленту, стараясь не встречаться взглядом с исправником.

— …кхм… какой странный — исправник на секунду озадачился, но тут же встрепенулся — Проня! Читай бумагу.

Писарь шмыгнул носом, раскрыл папку и принялся монотонно выводить:

— Предписание господина исправника Семёнова. Пункт первый. Произвести осмотр мастерской гробовщика Жлобека Отто… э-э-э... Ярославовича на предмет соблюдения санитарных норм и правил благочиния…

Скука — та самая, тягучая, душная скука, которая мучила гробовщика последние два месяца вдруг отступила. Исчезла, как дым. Вместо неё пришло другое чувство: острое, почти радостное, профессиональное. Взгляд гробовщика, до этого блуждавший по потолку, вдруг обрёл фокус и уперся в исправника.

Жлобек слушал писаря вполуха — что-то про санитарные нормы, про патенты, про благочиние — но всё это было не важно, всё это было фоном. Важно было другое. Важен был материал.

Семёнов тем временем продолжил расхаживать по лавке. Он был так массивен, что лавка, и без того тесная, стала казаться совсем крохотной. Он остановился возле гробов, постучал кулаком по крышке.

— Это что же? Товар лицом?

— Готовая продукция, ваше высокоблагородие, — ответил Жлобек, подходя ближе. — Стандартные размеры. — Он приложил ладонь к крышке, отмерил длину. — Два аршина восемь вершков.

Жлобек вдруг сделал шаг в сторону, прищурился, наклонил голову — словно рассматривал картину в музее. Потом сделал ещё шаг, обходя исправника сбоку. Руки его непроизвольно поднялись, пальцы зашевелились в воздухе — то ли отмеряя расстояние, то ли очерчивая невидимый контур.

Мгновенно воображение его начертало следующую картину: