Паноптикум, vol 1

Инквизитор Готтфрид фон Кляйн прибывает в небольшой провинциальный городок, дабы допросить женщину, обвинённую в колдовстве. Однако чем глубже он покрывается в эту историю, тем больше понимает, что настоящее зло может быть стократ хуже чёрной магии и ворожбы.

***

Покуда дребезжащий голос судьи зачитывал обвинение, инквизитор Готтфрид фон Кляйн сквозь полуприкрытые глаза рассматривал сидящую перед ним женщину. Впрочем, без особого на то интереса. Так, профессиональная привычка. Звали ее Клара и было ей около тридцати, не более. Вытянутый нос, глаза слегка на выкате, родинка на верхней губе, медные волосы, в которых мелькала первая проседь. Назвать ее красивой не повернулся бы язык, но и на уродину она не тянула. Таких тысячи, если не больше, по всей Германии: от Райхвальде до Дортмунда.

Вот только далеко не каждую из них называли ведьмой.

— … таким образом вы обвиняетесь в использовании черной магии, что является страшнейшим преступлением не только по мирским законам, но и законам Божьим. А именно: вам приписывается ворожба, наведение порчи, осквернение могил, святотатство, блуд, порча скота и отравление колодца. Готовы ли вы раскаяться во всех сих грехах и признать свою вину?.. — закончив, судья поднял глаза на Клару.

— Нет, — на лице ее не дрогнул и мускул.

— Что ж. Вы имеете на то полное право. Господин Кляйн, — старик склонил голову и поспешил отойти в сторону.

Готтфрид поднялся со стула и не спеша принялся выкладывать на стол инструменты — тиски, щипцы, крючья и другие, куда более занятные средства разговорить «невиновных» — при этом вслух комментируя предназначение каждого из них. В семи из десяти случаев хватало лишь одной демонстрации, чтобы обвиняемый поспешил признаться во всех преступлениях. Что уж говорить: даже молоденький писарь, тщательно записывающий каждое слово, заметно побледнел, судья же и вовсе ухватился за стену крючковатой рукой.

Однако когда Готффрид закончил и кинул взгляд на Клару, удивлению его не было предела. Женщина не то, чтобы не испугалась, напротив — на разложенные орудия пыток она смотрела с… интересом?.. Странные дела — однако Готтфрид списал все на сильное потрясение. На его памяти бывали случаи, когда незадачливые ведуны и колдуньи улыбались даже тогда, когда огонь начинал грызть их лодыжки.

— Попробуем еще раз, — произнес он, глядя прямо в глаза Клары. — Вы признаете себя виновной?

— Как я уже сказала ранее — нет.

Что ж. Это ее выбор. Рано или поздно каждый из них признаётся. Либо же отправляется на тот свет. Готтфрид приступил к делу не торопясь, начав с самой безболезненной процедуры. По сравнению с другими, разумеется. В отличие от многих других своих коллег он не испытывал удовольствия от процесса. Все же он профессионал, а не уличный головорез или садист, наслаждающийся страданиями жертвы. Самое главное: добиться от обвиняемого правды с наименьшими для него потерями. И не то, чтобы Готтфрид испытывал жалость ко всей этой публике, с коей ему приходилось возиться — упаси Господи — вовсе нет, просто он преследовал совершенно другие цели.

Закончив с раскаленными добела иглами и «кошачьей лапкой», Готтфрид взялся за так называемый «испанский сапог» — специальное устройство, представляющее собой дробилку для ног. Судья старательно рассматривал пол, что-то бормоча себе под нос, лицо писаря позеленело настолько, что он стал напоминать жабу — особенно если учесть его увесистые щеки и выпученные глаза — и лишь одна Клара не издала ни звука.

Удивительно.

Готтфрид при всем желании не мог припомнить, чтобы хоть кто-то выдерживал пытки с такой невозмутимостью. Даже последний его «знакомый» — здоровенный бородатый еретик, пойманный с запретными книгами — начал рыдать уже на втором часу их беседы. Правда, не переставая осыпать проклятиями и Готтфрида, и Папу, и всю Церковь. Перестав крутить рычаг, Готтфрид утер со лба пот и произнес:

— Оставьте нас.

Его приказ выполнили с превеликой радостью и уже через несколько мгновений он, оставшись один на один с потенциальной «ведьмой», уселся напротив и начал с любопытством рассматривать Клару. Она же в ответ оглядывала его — с не меньшим интересом, точно он был не ее мучителем, а симпатичным пареньком, встретившимся ей во время прогулки по городской ярмарке.

— Почему ты просто не сознаешься? — в лоб спросил Готтфрид; отчего-то он понимал, что с этой женщиной лучше говорить напрямую, не пытаясь запутать ее и подловить на лжи.

Интуиция? Опыт? Провиденье Божье?

Быть может.

— В чем? — подняла бровь Клара. — Я не делала ничего из того, что…

— Все вы так говорите, — перебил ее Готтфрид. — Но в конечном итоге каждый признает свою вину. Вопрос лишь в количестве перенесенных страданий.

— Так если вы уже вынесли мне приговор, к чему вам мое признание? — улыбнулась Клара и в глазах ее вспыхнули огоньки. — Назовите меня ведьмой, отправьте на костер и облегчите себе работу.

— Допустим, ты действительно невиновна, — произнес Готтфрид, потирая подбородок. — И это значит, что все те люди врут — намеренно или же случайно. Зачем им это?

— Этот вопрос лучше задать им, — дернула плечом Клара; разумеется настолько, насколько позволяли путы. — Местные жители не любили меня и мою мать с тех пор, как мы переехали из Кохема. И, видимо, узнав, что по счастливой случайности мимо проезжает представитель Святого Официума, не могли не воспользоваться шансом сжить меня со свету. В буквально смысле.

— Хватит на сегодня, — после короткого молчания произнес Готтфрид, поднялся со стула и снял перчатки. — Я вернусь завтра вечером. Советую хорошенько подумать о том, что ты мне скажешь. Поверь — чем быстрее я узнаю правду, тем лучше будет для тебя.

— С нетерпением буду ждать нашей следующей встречи, господин Кляйн, — произнесла Клара и отчего-то от ее голоса, холодного, словно кусок стали, пролежавший в снегу не одну неделю, у Готтфрида по спине проползли мурашки. — Однако мой ответ вы уже знаете. Более мне сказать нечего.

Поздним вечером, отужинав в небольшой каморке, любезно предоставленной магистратом, Готтфрид налил себе вина, пододвинул поближе свечу и принялся еще раз внимательно читать тексты доносов. Некий Ганс, работающий мельником, уверял, что лично видел как Клара, совершенно нагая, пролетала в небе верхом на метле. Заметив крестьянина, женщина расхохоталась и показала ему свою непристойность.

Бред.

Соседка Ганса, Марта, сообщала, что как-то ночью заметила Клару, крадущуюся в сторону колодца. На следующий же день по округе начал мереть скот и остановить мор смог только священник, освятивший воду.

Уже ближе к истине.

Лесничий, который постеснялся представиться, наткнулся на Клару в глубокой чаще, где та самозабвенно занимались прелюбодейством с огромным черным козлом — то бишь нечистым, принявшим облик животного. И занимались они прелюбодейством самым развратным и неприличным способом, какой только можно представить.

Могло статься как истиной, так и фантазией. За свои неполные тридцать лет Готтфрид успел повидать немало извращенцев и толкала их на грех скорее собственная похоть, нежели черная магия. Чего греха таить: и среди слуг Божьих встречались люди, которые, скажем так, предпочитали скрашивать долгие ночи далеко не молитвой.

Готтфрид успел наполовину осушить графин, когда наконец закончил изучать бумаги. За окном почти рассвело. С одной стороны, изветов было слишком много и писали их люди не знакомые друг с другом, что сводило на минимум возможность заговора. С другой: ни одно донесение не содержало в себе каких-либо существенных доказательств, кроме слов автора.

Готтфрид с хрустом потянулся и потер уставшие глаза. Он занимался этой довольно грязной, но нужной работой уже очень давно и успел отправить на костер без малого тридцать девять человек. И до сего дня у него ни разу не возникало сомнений — тем более, что почти каждый практически сразу признавал свою вину — так отчего же именно этот случай заставил его не спать до самого рассвета?

Вечером они собрались все той же компанией. Судья и писарь держались бодро, но было видно, как сильно им хочется побыстрее покончить с происходящим. Клара же при виде вошедшего Готтфрида улыбнулась ему, словно старому другу:

— Рада вас видеть, господин Кляйн. Плохо спалось?

— Вы продолжаете настаивать на собственной невиновности? — проигнорировал ее вопрос Готтфрид.

Она лишь кивнула и Готтфрид снова приступил к делу. Работа давным-давно превратилось для него в рутину, о которой он забывал, стоило ему переступить порог пыточной, но не сегодня, нет. Сегодня он работал с упоением неофита, стремившегося выслужиться перед старшими собратьями. Спустя несколько часов, когда он закончил, комнату наполняла вонь жженого мяса; старик-судья же, привалившийся к стене, казалось, потерял сознание. Писарь и вовсе выскочил в коридор и, судя по булькающим звукам, расставался с остатками ужина. Клара же перетерпела все страдания молча, только изредка шипя от боли. Сам Готтфрид одновременно испытывал как досаду за собственную неудачу — единственную в его карьере! — так и восхищение перед стойкостью этой женщины. Неужто она в самом деле столь клято верит в то, что не сделала ничего дурного, что готова принять любую боль?.. Или же она и впрямь невиновна?..

Domine miserere[1]…

— Зачем умножать свои страдания? — устало произнес Готтфрид, откладывая кочергу.

— Вы просите меня признаться в том, чего я не совершала, — ответила Клара; говорила она медленно, тяжело дыша, но на лице ее опять играла легкая улыбка.

— Мы оба знаем, что ты умрешь, — беспощадно сказал Готтфрид; она же и не вздрогнула. — Либо в этом подвале, либо на костре.

— Либо же вы поймете, что поймали невиновного человека и даруете мне свободу, — оскалила мелкие белые зубки Клара.

На этот раз Готтфрид покинул подвал молча, чувствуя, как спину его буравит огненный взгляд. Сидя в тесной комнатушке, Готтфрид снова и снова перечитывал записи, словно бы надеясь увидеть в них что-то новое. И вот когда он уже отложил их в сторону и решил отправиться спать, Готтфрид вдруг заметил кое-что любопытное — некоторые из посланий явно были написаны одинаковым почерком. Практически: было видно, что человек, писавший доносы, старательно пытался скрыть сей факт. С каким-нибудь простым чинушей этот фокус, возможно, и удался, однако наметанный взгляд Готтфрида мог уловить любую мелочь, как то повторяющаяся с завидным упорством кокетливая завитушка или же упрямо кренящиеся вправо буквы.

Позабыв про сон, он вновь принялся вчитываться в письма и чем дольше он вглядывался в пляшущие под светом свечи буквы, тем больше понимал, что здесь творится что-то неладное. Где простая доярка могла научиться писать, да вдобавок так грамотно? Каким образом лавочник смог запомнить и дословно пересказать заклинания на латыни? Откуда помощник казначея прознал про Некрономикон, таинственный гримуар, о существовании которого знает далеко не каждый умудренный годами алхимик?

Вопросы все множились, переплетались друг с другом в запутанный клубок и Готтфрид был полон решимости распутать его раз и навсегда; либо же разрубить, подобно царю Македонскому. Приступил он к делу следующим же утром и первым делом решил навестить всех неравнодушных бюргеров, дабы поговорить с ними лично.

Это заняло немало времени. И дело было не столько в том, что Готтфриду пришлось изрядно поплутать по покрытым весенней грязью улицам Кведлинбурга, сколь в том, что каждое слово ему приходилось вытаскивать почти что щипцами. Впрочем, то было не в диковинку — вряд ли на белом свете найдется человек, желающий по доброй воле беседовать с представителем Святого Официума.

Разговоры со свидетелями лишь укоренили веру Готтфрида в то, что дело это весьма дурно пахнет. Почти все «свидетели» путались в том, что якобы наблюдали своими глазами, как утверждали ранее и начинали рассказывать совершенно другую историю или же и вовсе ссылались на то, что Клара, дескать, своей ворожбой помутила им память.

Вернувшись к себе, Готтфрид скинул сапоги, прямо в одежде растянулся на жесткой кровати и сомкнул глаза. Увы, оговоры — частое дело. Некоторые руками Церкви пытаются поквитаться с обидчиками, обвиняя их в колдовстве; иной раз столь жестоким образом неверные мужья хотят проучить неверных жен или же наоборот — обиженные супружницы решают избавиться от соперницы, крутившей шашни с чужим мужчиной.

Как правило, достаточно одного намека на то, что в случае заведомой лжи горе-доносчик может самолично отправиться на костер вместо неудавшейся «ведьмы», чтобы тот тут же забрал свои слова назад: дескать, возможно и ошибся, похоже, сосед мой в полночь не дымом обратился и сквозь половицы ушел, а утопал на своих двоих, мало ли, сослепу показалось. Вот только местные держались до последнего, хоть и было видно, что их страшит возможное наказание. Но перед инквизицией ли?..

Неужели Клара так сильно успела насолить горожанам, что они готовы были рискнуть собственными головами, лишь бы избавиться от неугодной соседки? Готтфрид пытался было выяснить это, но и здесь его ждало поражение. И на базаре, и в кабаках, и даже в местной цирюльне только пожимали плечами. Баба как баба. Жила одна, особо ни с кем не общалась. Всю жизнь одна куковала и мужиков не водила. Мож юродивая какая, а мож просто головой стукнутая. А колдунья иль нет — черт ее знает, прости Господи, вы ж святой брат, вам виднее, у нас в округе так-то отродясь даже знахарей не водилось.

Готтфрид не заметил, как уснул. И во сне он очутился на городской площади, посреди которой стоял высокий столб с привязанной к нему Кларой. Толпа вокруг одобрительно гудела, ожидая зрелища. Палач поднес к промасленной пачке хвороста факел — и бюргеры задались радостным воем. Готтфрид пытался прорваться сквозь них, но тщетно. Оттолкнув в сторону высокого мужчину, он вдруг ощутил жар. Опустив глаза, Готтфрид замер от ужаса, увидев, как на сапогах его пляшет пламя. Готтфрид попытался сбить огонь, но вот он пополз по штанам, все выше, и выше, и выше… Упав на землю, он принялся кататься из стороны в сторону, вопя от боли, покуда горожане вокруг лишь разевали рты в беззвучном хохоте…

Поднявшись на локтях, Готтфрид с шумом втянул в себя воздух и кинул взгляд на окно, где за закрытыми ставнями уже поднялось солнце. Наскоро позавтракав, Готтфрид вышел на улицу, но не успел он сделать и шаг, как рядом с ним возник кряжистый мужчина:

— Господин Кляйн, — учтиво поклонился он, сняв шляпу. — Вас ожидают видеть господин Отто и его преосвященство Ребер.

Бургомистр и епископ, кои и вызвали в город Готтфрида. Что ж, он так или иначе планировал переговорить с ними еще раз — так чего терять время? Его новый знакомый любезно препроводил инквизитора до двухэтажного дома из белого камня — и вот уже Готтфрид наслаждался изысканным вином в компании румяного толстяка — бургомистра Отто — и бодрого мужчины с выбритой тонзурой и хищным взглядом — епископа Ребера.

— Как проходит то, ради чего вы приехали в Кведлинбург, господин Кляйн? — поинтересовался Отто, когда они наконец-то прошли этап обязательных и совершенно бессмысленных светских бесед.

— Рано или поздно я доберусь до истины, — уклончиво ответил Готтфрид, делая глоток.

— Не сомневаюсь, — ввязался в разговор Ребер; вместо вина он потягивал какую-то местную бражку, от одного запаха которой уже кружилась голова. — Ваша слава бежит впереди вас. Именно поэтому мы восхвалили Бога, что он послал нам именно Готтфрида Кляйна, а не кого-либо другого. Вот только…

Готтфрид навострил уши, услышав, как изменился тон епископа; из елейно-сладкого, словно патока, он стал обволакивающе-мягким, словно засахаренный мед. Казалось бы — какая разница? И то, и то — сладость; но Готтфрид мог сличить даже столь мелкие различия.

— … вот только кажется мне, — продолжил Ребер, — что дело излишне затянулось. Как я слышал, до сего момента вы не допрашивали обвиняемого дольше одного вечера. Разве ведьма не должна была еще вчера корчиться на костре?

— Во-первых: колдунья она или нет станет известно лишь после того, как будет вынесен приговор, — вежливо, но твердо ответил Готтфрид. — Во-вторых: я потрачу на расследование столько времени, сколько сочту нужным

— И никто из здесь присутствующих не в праве ограничивать вас во времени, — одними губами улыбнулся Ребер. — Как и любой другой в нашем городе. Но признайте: для всех нас будет куда лучше, если… как там ее?.. Клара?.. в самое ближайшее время займет свое законное место на эшафоте. Добрые жители наконец получат спокойный сон, зная, что чернокнижница получила по заслугам, мы избавимся от лишней головной боли, вы же приобретете всеобщую благодарность, похвальбу от Церкви за прекрасную работу и нашу крепкую дружбу. А чтобы не быть голословным и подтвердить мои слова…

На стол перед Готтфридом лег бренчащий мешочек. А еще через миг рядом с мошной приземлился сложенный вдвое лист бумаги.

— Что это?.. — спросил Готтфрид, погружаясь в чтение; впрочем, заметив уже виденный им ранее почерк, он и сам смекнул что к чему.

— Небольшой знак внимания от нас лично, — Отто порывался было похлопать Готтфрида по плечу, но словив его взгляд одернул пухлую руку на полпути, точно от раскаленной сковороды. — За ваши труды и рвение, с которым вы служите делу Божьему. Горсть талеров и рекомендательное письмо для архиепископа.

— Неужели вы столь сильно желаете смерти этой невинной женщины, что готовы обмануть Святой Официум? — медленно произнес Готтфрид, глядя прямо в глаза Отто.

— Не понимаю о чем вы!.. — тут же отвел взгляд тот; голос его звучал возмущенно, даже слишком, и подрагивал словно лист на ветру, выдавая страх. — Мы никогда бы даже и не подумали вводить в заблуждение…

— Хватит, Клаус, — перебил его Ребер. Вот он сохранил былую невозмутимость. Похвальная черта. — Позвольте узнать, господин Кляйн, как скоро вы докопались до истины?

— Подозрения у меня зародились практически сразу. Но все окончательно прояснилось, — Готтфрид потряс письмом, — стоило мне взглянуть на послание, написанное тем же самым почерком, что и добрая половина доносов.

— Ваша проницательность достойна зависти, — усмехнулся Ребер и отпил из бокала.

— Лестью меня не купить, — сказал Готтфрид.

— Я и не пытаюсь, — Ребер откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. — На самом деле, все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Времени у меня достаточно, — уголками губ улыбнулся Готтфрид. — Гонца к Папе можно отправить и поутру.

Отто громко икнул и побледнел. Волнение Ребера же выдавали только его длинные пальцы, непрестанно барабанящие по столешнице.

— Как вы и сами прекрасно знаете, — немного помолчав, начал он. — Охота на ведьм в последние года приобрела невиданный масштаб и костры озарили всю Европу: от Пальмы до Тулузы. И только наш тихий городок обошла всеобщая истерия…

— И не сыскав по округе ведьму, вы решили придумать ее сами? — закончил за него Готтфрид. — Просто чтобы выслужиться перед архиепископом?

— Грубовато, но не так уже далеко от правды, — поморщился Ребер; Отто же, похоже, готов был в любой момент попросту рухнуть на пол. — Однако, как я уже говорил, все куда сложнее. Поймите — я уже не первый раз получаю довольно красноречивые намеки, говорящие следующее: раз мы за все это время не поймали ни единого колдуна или еретика, так, быть может, мы кого-то покрываем? Или же и вовсе сами держим дома запретные тома или языческие амулеты? Рано или поздно Святой Официум прислал бы сюда своих людей, которые начали бы рыскать по всему городу, наводить страх и смуту, бередить жителей…

— Жизнь одинокой и никому не нужной женщины в обмен на всеобщее спокойствие, — произнес Готтфрид, потирая глаза; казалось, он должен был быть вне себя от гнева, однако вместо этого чувствовал лишь огромную усталость и чудовищную брезгливость. — И, разумеется, благосклонность его высокопреосвященство.

— Именно, — словно молотом приколотил Ребер; голос его зазвучал торжественно, словно на проповеди. — И я надеюсь, вы примите верное решение. Мой вам совет: вынесите приговор и уезжайте прочь. Это будет лучшим решением для всех нас.

— Если нужно — мы соберем вдвое больше, — пискнул Отто.

Готтфрид не наградил его даже взглядом. К деньгам он также не притронулся. Письмо же сунул в огонь свечи и потом опустил в бокал с остатками вина. А потом поднялся на ноги и двинулся к дверям.

— Вы и вправду думаете, что отпусти вы эту женщину — и все вернется на круги своя? — голос Ребера заставил Готтфрида застыть на пороге. — Весь город знает, в чем обвинили Марту. И если не вы отправите ее в последний путь, за вас это сделают другие. Но куда менее гуманным способом. Попомните мои слова.

— Клара, — едва ли не заскрипел зубами Готтфрид.

— Простите?.. — недоуменно нахмурился Ребер.

— Ее зовут Клара, — Готтфрид оглянулся. — Что же касается ваших советов… Consultatione re peracta nihil opus[2].

— Cupido atque ira consultore spessimi[3], — ответил Ребер после короткого молчания. — Доброй ночи, господин Кляйн.

В комнату, где велись допросы, Готтфрид ворвался как ураган, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась пыль. Он едва ли не силком вытолкал прочь судью и писаря и потом принялся мерить помещение быстрыми шагами. Клара наблюдала за ним с нескрываемым интересом.

— Я знаю, что тебя оговорили, — Готтфрид наконец остановился, продолжая, правда, возбужденно притоптывать мыском сапога.

— Неужели? — казалось, ни капли не удивилась она.

— Я не могу освободить тебя прямо сейчас, но обещаю: с этого мгновения ты освобождаешься от всех пыток и допросов. Помимо этого я прикажу перевести тебя из подвала в жилые покои. Конечно, ты все еще будешь находиться под стражей — но спать на кровати куда приятнее, чем на голом полу, укрывшись гнилой соломой. Помимо этого…

— Так значит, — перебила его, Клара прикусив губу, — вы действительно верите в мою невиновность и хотите мне помочь?

— Да, — ответил Готтфрид, глядя прямо ей в глаза.

— Приятно удивлена, — вдруг улыбнулась она. — Однако я все же решила сознаться во всех преступлениях.

— Не волнуйся — если кто-нибудь тронет тебя хотя бы пальцем, я… Что?!

Когда до Готтфрида дошел смысл ее последних слов, он невольно потерял дар речи. Клара же в ответ лишь смущенно дернула плечом, точно бы прося прощения. Неужели он ошибся и перенесенные страдания все же лишили несчастную женщину разума? Готтфрид, который было надеялся, что просто ослышался, попросил ее повторить то, что она сказала — Клара сделала это трижды, причем в последний раз в присутствии судьи и писаря, записавшего ее признание на бумаге. Теперь спасти Клару мог лишь сам Господь. Оставалось сделать последний шаг. Оголив ее плечо, Готтфрид поднес иголку к родимому пятну Клары, но…

— Просто делайте то, что должно, господин Кляйн, — сверкнула глазами Клара. — А остальное оставьте мне.

Стальной кончик вошел в коричневый нарост, словно в масло. Готтфрид до последнего надеялся, что Клара вскрикнет от боли или на свет Божий предстанет капля крови, но чуда не произошло. Клара и не вздрогнула, игла же осталась девственно чистой.

— Прямое доказательство того, что метку сию оставил сам нечистый, — произнес судья и перекрестился. — Рад, что ты решила сознаться в своих бесовских делишках — уверен, на суде Божьем тебе это воздастся.

Готтфрид, до хруста сжавший кулак, едва-едва удержался от того, чтобы не вмазать им по его лыбящейся черепашьей морде старика. Однако вместо этого Готтфрид склонился над Кларой, якобы для того, чтобы проверить путы, и прошептал:

— Зачем?

— Кведлинбургу нужна была ведьма, — столь же тихо ответила она. — Так разве можно отказать им в таком удовольствии? Господин Кляйн, мне крайне неловко, но… Вы можете выполнить мою последнюю просьбу?

— Все, что угодно, — голос Готтфрида предательски дрогнул и он искренне надеялся, что заметил это лишь только он сам.

— Я хотела бы, чтобы вы были на площади в тот день, когда меня…

О, Готтфрид ни разу в жизни не жалел столь сильно о данном им слове. Однако отказать он не смог, как бы ему не хотелось. Казнь, назначенную на следующий же день, пришлось перенести, ибо грянул такой дождь, что, казалось, Господь решил устроить второй Потоп, дабы смыть всю ту грязь, в которой успели погрязнуть потомки Адама и Евы. И покуда за окнами бушевал ветер, срывая шляпы с незадачливых бюргеров и листья с крон, Готтфрид сидел в своей каморке, опустошая одну бутылку за другой. Впрочем, вино не несло упокоение, лишь бередило мысли, стучавшие же по ставням капли будто бы повторяли: «Подлец, подлец, подлец…».

А что если он и до того отправлял на тот свет ни в чем не повинных людей? Мысль эта, до сего момента не посещавшая Готтфрида ни разу, свербила в его голове подобно надоедливой мухе. Готтфрид служил своему делу самоотверженно, не ради злата или регалий, но чтобы очистить мир от скверны; что же если он, сам того не ведая, творил обратное, верша зло? Пускай и не по своей воле…

Через три дня ливень закончился столь же внезапно, как и начался. И как бы не было Готтфриду невыносимо присутствовать на этом позорном зрелище, на котором под видом коварной колдуньи на потеху толпе сожгут невиновную женщину, он все же пересилил себя, помня данное им обещание. Но после, не задумавшись ни на миг, он вскочит на коня и отправит его подальше от этого проклятого города.

Казалось, поглазеть на казнь собрался весь Кведлинбург — от уличной голытьбы и базарных торгашей, до школяров и богатых дам в сопровождении слуг. Давка была ужасная, однако перед фигурой Готтфрида почтительно расступались все до едина, невзирая на титулы, так что он без какого-либо труда занял место в первых рядах. Высший свет, включая бургомистра и епископа, коим достоинство не позволяло толкаться средь простой черни, занимал отдельную галерею, где наслаждался вином и угощениями под навесом, укрывавшим богатеев от непогоды. Завидевший инквизитора Ребер благосклонно кивнул — Готтфрид в ответ не повел и бровью, надеясь лишь на то, что все кончится быстро.

О, как же он ошибался…

Гул, стоявший над площадью, стал вдвое громче — то к эшафоту повели Клару в окружении стражи. В нее тут же полетели оскорбления, гнилые овощи и прочий мусор. Она же держалась с небывалым спокойствием, гордо держа голову и смотря прямо перед собой. Готтфрид перехватил руку какого-то забулдыги, что уже почти запустил в полет камень. Тот, недовольно нахмурившись, оглянулся и уже было открыл рот — но поймав взгляд инквизитора проглотил едва не вырвавшуюся ругань и поспешил скрыться средь толпы.

Клара не вымолвила ни слова, покуда помощники палача привязывали ее к столбу и проверяли, хорошо ли пропитался маслом хворост. Молчала она и тогда, когда судья зачитывал бюргерам все ее «преступления», каждое из которых они встречали гневными выкриками. Ни звука не слетело с ее губ, пока священник с выбритой тонзурой зачитывал пред ней молитвы. И лишь когда палач поднес к вязанкам факел, и на тех заплясали первые языки пламени, Клара нарушила молчание:

— Я не сделала ничего из того, что вы, мерзавцы, пытались мне приписать, — прокричала она; небо в тот же миг словно по мановению ока закрыли тяжелые тучи, налетевший ветер с каждым ударом сердца становился все сильнее, подвывая голодным зверем и развевая волосы Клары; голос же ее гремел подобно грому. — И вы все, все до единого это прекрасно знаете! Однако кое в чем вы все же оказались правы: вам и впрямь повезло найти настоящую ведьму. Помоги мне, Владыка! Приди на помощь своей дочери!

После она выкрикнула несколько слов на незнакомом Готтфриду языке, напоминавшем смесь греческого и латыни. И то, что началось после, наверное еще долго будет сниться ему в ночных кошмарах. И каждому, кому повезло пережить этот день.

Небо обрушило на землю огромные градины, размером почти с кулак взрослого человека, сбивающие с ног ничего не понимающих горожан. Пламя, уже лизнувшее ноги Клары, ухнуло, рыкнуло, рявкнуло и выбросило в сторону палача, что аж рот разинул от удивления, сноп углей. Выронив факел, мужчина взвыл и упал на землю, закрывая лицо широкими ладонями, но Готтфрид успел заметить, что на месте глаз у палача теперь зияли черные дыры.

Запутавшись в полах собственного плаща рухнул судья, пытающийся убежать. Через несколько мгновений по нему проехала телега, кою несла перепуганная кобыла. Громкий треск — и череп старик лопнул, обнажая что-то склизкое и белое, а позвоночник выгнулся под неестественным углом.

Налетевший ураган сорвал навес, защищавший сильных мира сего от града, и вот те уже бессмысленно метались по галерее, тщетно пытаясь укрыть головы от ледяных снарядов. Прямо на глазах Готтфрида кубок Отто превратился в змею, браслетом оплетшую предплечье. Толстяк завизжал от ужаса и безуспешно затряс пухлой рукой, в попытке скинуть тварь — гад же в ответ награждал Отто все новыми и новыми поцелуями и вот уже через несколько мгновений бургомистр, чье лицо цветом стало напоминать подгнившую сливу, готовую вот-вот лопнуть вонючим соком, подрагивал на полу в расплывающейся под ним луже. Ветер принес на галерку несколько угольков; голодное пламя с довольным урчанием принялось пожирать резное дерево и спустя короткое время галерея сложилась вдвое, став последним приютом дюжины человек, что не успели или не додумались спрыгнуть на землю.

Плебсу повезло не больше. То, что осталось от мельника по имени Ганс, слабо напоминало рослого мужа с суровым взглядом. Взбесившиеся кони, под чьи копыта он попал, проволокли его за собой почти двадцать футов, оставив в пыли искореженные останки, издающие хриплый стон.

Возмездие настигло и Марту. Целая стая воронья, взявшаяся невесть откуда, буквально облепила женщину, безжалостно рвя клювами и когтями ее плоть. Стоявший над площадью визг превратился в настоящий рев Иерихонской трубы — одна же из птиц, усевшись на ближайшую крышу, принялась неторопливо поклевывать окровавленный глаз, из которого свисала тонкая ниточка.

Огромная черная псина, настоящий волкодав размером с теленка, вылетел из переулка и огромными скачками понесся в сторону мечущихся жителей. Попавшийся на его пути худой паренек застыл как вкопанный — однако Цербер промчался мимо и вцепился в загривок лысого толстяка; именно он утверждал, что лично видел, как Клару сношал черный козел.

Город обуял хаос. До смерти перепуганные бюргеры вопили от ужаса, подвывали и плакали, пытаясь покинуть площадь и безжалостно затаптывали знакомых и соседей из числа тех, кому не посчастливилось не удержаться на ногах. Где-то зазвенел колокол, с громким треском рухнула объятая пламенем крыша, лай собак, ржание лошадей и рев толпы превратился в единую сводящую с ума какофонию, которая, казалось, поднялась до самых небес. И над всем этим разносился громкий хохот Клары.

— … господин Кляйн!..

Готтфрид стряхнул с себя оцепенение и повернул голову. Рядом с ним, вцепившись в его рукав, стоял Ребер — бледный словно сама смерть и дрожащий от страха.

— Сделайте что-нибудь!.. — голос его звенел натянутой тетивой и было видно, сколь трудно ему было пытаться сохранять остатки самообладания. — Вы же инквизитор! Воин Святого Официума! Убейте ее! Прекратите все ЭТО!..

Готтфрид ничего не ответил. В этот самый момент из пелены дыма, скрывающей эшафотный столб, показалась маленькая фигурка. К ним вышагивала Клара, легко, словно паря в воздухе: совершенно нагая, вся объятая пламенем. Волосы ее пылали факелом, на коже вздувались и лопались пузыри, раны раскрылись, сочась кровью и гноем, но лицо ее озаряла широкая улыбка, а глаза горели ярче самой Геены. При виде колдуньи Ребер заскулил и попытался было ринуться прочь — но Готтфрид успел ухватить его за воротник, а следом подсечкой уронил на землю.

— Господин Кляйн, — от Клары шел столь сильный жар, что Готтфриду стало трудно дышать. — Вы не против, если я прерву вашу беседу с его преосвященством? Времени у меня почти не осталось, а сказать нужно столь многое…

— Он полностью в вашем распоряжении.

Развернувшись, Готтфрид направился в сторону конюшен. Если бы он оглянулся, он бы увидел, как Клара легла сверху на Ребера, замкнув его в свои смертельные объятья. Если бы Готтфрид оглянулся, то увидел бы, как черная змея, свернувшаяся в клубок рядом с телом Отто, превратилась в вино и утекла сквозь щели. Если бы Готтфрид оглянулся, то увидел бы, как воронье рассыпалось тучей пепла, что вмиг унес ветер, а огромная псина с окровавленной пастью исчезла в том же самом переулке, откуда и появилась.

Но Готтфрид не стал оглядываться. Ему вполне хватало воплей Ребера, которые звучали еще очень, очень долго. Готтфрид слышал их даже тогда, когда проехал сквозь городские ворота и оставил город за спиной. Правда, Готтфрид бы заставил ублюдка кричать чуть дольше.

Впрочем, Готтфрид профессионал, а не любитель.

[1] Господи помилуй (лат.)

[2] Когда дело сделано, совет не нужен (лат.)

[3] Страсть и гнев — наихудшие советчики (лат.)