Папочка

    В эту ночь она явилась мне тридцатилетней или около того. Ехали в переполненном автобусе, жена громко звала через салон, подпрыгивала от нетерпения, смеялась: «Папочка, пробирайся сюда, ко мне! Есть местечко». Вот миновали Дворцовый мост: за окнами простор, красота и архитектурный блеск Северной столицы; автобус слегка трясло на неровностях. Немолодая петербурженка с тугими сумками на коленях, что сидела поблизости, укоризненно смотрела на жену, меня, с извинениями пробиравшегося к этой шумной девушке. «Поколеньеце выросло: раздолбаи и извращенцы», — как пить дать, думала она.

    А ведь всё житейски просто и понятно: папа в жизни девочки-жены имелся, как и любящая мама. Здесь повезло, был и заработанный отцом достаток. Однако, в силу загруженности и особенностей характера «красного директора» — ну, в общем: большая работоспособность, твёрдость, честность и принципиальность — наверное, не всегда те качества папы, что нужны девочке. И получалось, «папочкой» в некотором смысле стал я. Впрочем, «малышка» вовсе не была инфантильной и избалованной, капризной. Видимо, просто добирала, доигрывала полноценное детство уже с любимым мужем, принимавшим эту индивидуальную сетку взаимодействий — язык двоих, который у каждой пары нет-нет, да и свой.

    Сегодняшнее свидание — из категории «просто замечательных». Подобные я старался запомнить в мелочах, цветах. Таких снов, слава богу, много больше, чем иных, копировавших позднюю беспощадную реальность, в которой жене за пятьдесят. И звала она тогда по другому поводу: просила унять боль, «пошаманить», пожалеть и успокоить. И я клал её на колени, гладил, шептал: «у красивых женщин не бывает проблем, только эксцессы. А у красивых и любимых — тем более. Мы справимся, Штуша». Старался говорить убедительно и унять прогрессировавшее лихо. Как мог. Во сне, как и тогда наяву.

    Сижу в постели, тикают часы. Однако, во сне показали и ещё что-то, изрядно подзатянутое пеленой пробуждения. Такое светлое и славное, обнадёживающее. Но что? Вспомнил. Ещё кричала, что ждёт, скучает. Что скоро свидимся, ведь она меня знает, и по-другому, мол, я не смогу. А та петербурженка из автобуса, надо же, будто тоже обретя эту какую-то весть, сейчас сменила отношение, просияла и наказала: «только потерпи».

    Хорошие новости из сновидений, оптимистичные. М-да. Новости за завтраком не смотрел, только заказал Алисе «Лунную реку» Одри Хепберн, что так похожа на... пока одевался на работу.

    Так начинался этот день — суетливый, достаточно обычный, в котором было всё: сессии телефонных дозвонов, деловая переписка, листы и файлы проектов, беготня по этажам, складам офиса с реверансами и беззлобными производственными склоками. Всё, кроме концов радуги из песни Одри. Да и какая радуга зимой: тусклой, холодной здесь.

    На восьмом этаже, между отделами «хвостов» и «крыльев» раскланиваюсь с девочками-ассистентками. Последняя кивнула, её глаза расширились, смотрит в сторону и за меня. Мягкие шаги, кто-то тихонько приблизился сзади, берёт за локоть и тихонько так: «Игорь Олегович. На разговорчик».

    Оборачиваюсь: Ястребов — наш новый шеф безопасности. Бодр и загадочен, подчёркнуто, вежлив:

   — Знаю, у вас есть свободная минутка. Угадал?

   — Вы экстрасенс.

    Метр девяносто, крепкий, ёжик коротких волос; коридор — беж-цвет, дорогой костюм — тоже оттенок бежа. Наверное, стоит воспринимать этаж его негласным царствием.

   — Вам бы в кино сниматься. С такими подходами, костюмом и...

   — Порнографическом, — сквозь зубы цедит безопасник — нам туда, знаете, прошу.

    И вот мы в «застенках». Новый хозяин ничего пока менять здесь не стал. Ястребов снимает пиджак, вешает не в шкафчик — на спинку кресла, рационалист:

   — Маджонг? Вьетнамский? Вы же посещали страну? Стояли там в составе отдельного батальона морской пехоты? Полгода?

   — Легко. Но это... — деланно рассматриваю часы, — рабочее время.

   — Так мы и поработаем. — Ухмылочка. — Сессии на три?

    Его манера говорить несколько напрягала. Сорока на хвосте притащила: золотой запас во рту, речевые особенности — последствия давнего пленения.

   — Так значит, база «Месета»? — сбрасывает на стол игровые кости Ястребов. — Ром у кого брали? Родригеса или Сальмы? Сальма, девочки, не обижали чем?

    Это он зачитывается личным делом и долистал до Кубы — фыркаю на глубины осведомлённости:

   — Да боже мой, дела лейтенантские. У Родригеса. А особисты к кому ходили? Или в Гавану ездили? Там ещё Мерси работала — «мамкой» в индустрии чудес и развлечений — Мерседес, пометьте. Преставилась.

    Делаю ход.

   — Значит, о живых предпочитаете умалчивать, — испытующе, с улыбочкой смотрит Ястребов.

    Развожу руками, рассматриваю несвежий потолок.

   — Не особисты — лётчики, — вздыхает безопасник, долго смотрит в окно. — Сердце подвело. Пришлось переквалифицироваться.

    Какое-то время играем молча.

   — У вас текучка инженерных кадров, два ведущих разработчика выбыли. Причины?

   — Так одного переманили на повышение. А Румянцева в декрете, дала маху в отпуске. Далеко-то нас, как водится, не отпускают; и в волжском круизе «Last dance, last chance», понимаете. Сердцу не прикажешь...

   — Не удержали.

   — Не справились, — пожимаю плечами. — Но муж — наш человек, коллектив спокоен. Выкручиваемся.

    Моя очередь бросить кости, вышло неплохо, «в цвет».

    Ястребов достал из барчика бутылку «Ессентуки», как следует встряхнул, откупорил:

   — В этом что-то есть, не находите? Налить?

    Красиво...

   — Кстати, о махе. Что продукция? Претензии к качеству? Вклад отдела. Ваше мнение руководителя?

   — К навигаторам нет вопросов — летит любо-дорого, как не в себя. Заказчики довольны, промежуточные получатели — очень. Что касается конечных получателей, то обратной связи нет, сами понимаете.

    Ястребов кивает:

   — Посерьёзнее, пожалуйста.

   — Серьёзнее... Допиливаем очередную модификацию. Это уже второе поколение. Потом головная часть с нашим блоком наведения идёт на стенд, через неделю ракеты в сборке — на полигон. Если всё хорошо, то примерно ещё две недели на выпуск тестовых партий, подгонки все эти. Ну и передача заказчику — в войска. А большее для вас — табу, нет допуска.

   — Интересуют слабые места взаимодействий. Что или кто мешает отделу продуктивно работать? Лично вам? Утечки, влияния извне.

    Звонок на его мобильник, видимо, безотлагательный. Доверительная беседа и первая сессия в маджонг сворачиваются.

   — Вы из бывших, да и один сейчас. Занимаемся рукопашкой и немного стрелковкой, гимнастика. Есть и ВИА, а весной начнутся походы. Приходите. Вот визитка, там и дополнительная связь. По всем, слышите, всем острым вопросам.

    Как-то промелькнул оставшийся час, на выходе перехватывает знакомый охранник-земляк с предложением перекинуться в нарды. Ну а что? Спешить-то некуда. Играем в его «офисе» с мониторами, я позорно пролетаю, а Филипович упивается радостью: дочка родила. Хорошо помню её, не раз пересекались, красавица. И сияет дед, а ведь по-всякому бывает. Говорят, счастливым везёт. И слава богу. Захлопываем доску, дружеское рукопожатие.

   — Предложили назвать Ксюхой, как думаете, Игорь Олегович?

   — Великолепное имя.

   — Спасибо. Я и родителям передам ваши слова. До завтра.

   — Да.

    Прикрываю тяжёлую дверь. Здесь, у парадного входа совсем никого — редкость, поздно; упадаю в сумрак улицы. Вот и стоянка за корпусом КБ, одинокая машина в прямоугольнике руководства.

«Папочка, снова я больсая-пребольсая, видишь, и в эти штаники не помещаюсь, ага. А вот послушай здесь — это сердечко. И никаких УЗИ — только рулетка, хорошо, Кутуша? Начала вязать маленькому шапочку, посмотри: пёстренькая будет».

Ускоряю шаг, ещё. Сердце стучит. Кормиться надо — по дороге домой заруливаю в ближний минимаркет. Сегодня смена улыбчивой, примелькавшейся продавщицы Наташи (бейдж), набираю в тележку товары. Надо и кошаку «Шебу» не забыть, скучает, небось, под дверью. Над потолком телевизоры, они громко транслируют, не забывая о рекламе. Но слышен ещё шум, покупатели потянулись к окнам, стеклянной стене. На улице движуха, что — пока непонятно. Пристраиваю тележку перед кассой, выхожу на брусчатку у маркета. Здесь наша почтальонша с внуком-семилеткой за руку и сумками, здесь и Наташа с телефоном в руке:

   — Прицепились к девушке — вон она сидит. И потом к парню, что следом шёл и вступился. Я как раз вышла позвонить и началось.

    Поодаль за остановкой с десяток людей в тёмном запинывали лежащего человека, по очереди работая по двое — трое. Девушка кричала, она сидела, опершись об авто — тоже, видимо, досталось. Подлетела полицейская машина — быстро! — но покинувшей салон паре полицейских не давали сделать и шагу — толпа в тёмном окружила их, гомонила, давила. По краям толпы «прикрытие» — контролирует людей снаружи движухи; эти смеются, на оптимизме, успокаивают прохожих: «Всё хорошо, мы разберёмся» — мягкая сила. Новая такая: ползущая экспансия. Впрочем, парня сразу оставили, он ворочается, пытается подняться.

   — Часто теперь. Абушки. Сразу вызвала, — Наташа посмотрела на покупателей, почти сплошь людей уже немолодых и детей, скосила взгляд на меня, — Тот в шапочке и белых бутсах — вожак. Он и к ней полез, парня первым ударил, командовал, ну и дальше...

    Киваю, рассматриваю боевика. Этот гортанный крик — команда сейчас, возможно, и его. Дожидаюсь ответа абонента; всё, сняли трубку.

    За нашими спинами ещё люди, женщина подаёт голос:

   — Как вы сказали? Не поняла... абу?

   — Абу-бандиты, — пояснили ей из того же ряда на ступеньке, — интернет не читаете? Но это могут быть и мигранты. Вроде абубы чаще кавалькадами дорогих авто на акции наезжают. А эти пешком.

    Продавщица засобиралась назад:

   — Да хэзе кто это, запираю и блокирую пока двери, определяйтесь.

    Ситуация на проспекте резко изменилась — на скорости с мигалками сюда неслись полицейская легковушка и бронеуазик росгвардии — удача! — перевес сил. Вновь прибывшие церемониться при блокировании коллег не станут, вплоть до очереди под ноги и во все тяжкие с вызовом подкрепления, если надо. А надо... На горизонте появилась и скорая, и кто-то ещё.

    Абушек как подменили — в россыпь. И первым отступил вожак. Ещё при появлении блокируемых сейчас полицейских, поозиравшись, зашёл за прикрытие. А как нарисовались ещё менты — быстрой походкой по проспекту. Сейчас отважный воин с бородкой, в дутой курточке, чёрных джинсах и кроссах цвета снега, неспеша трусит к... кто знает, действительно, той группе машин у перекрёстка?

    Медлить нельзя, я тоже в тёмном, типа, свой. Могу ещё, аккуратно догоняю — собака я бешеная. А преследуемый вовсе не торопится, поди всех отлови при таком раскладе и почти ночи. Включаю режим «рывка». Осталось пять метров — выхватываю свисток, должны не только услышать, но и увидеть — место довольно открытое, да и всё-таки фонари. «Воин» оборачивается, что-то кричит и по газам в сторону проулка. Фиг тебе, бородатый, меня учили бегать лучше: обстоятельно, ладно, что давно. Догоняю, получается подбить ногу, противник на земле, а я сверху и король горы. Локтем, что есть сил бью по затылку в шапочке и сразу на удушение. Всё, мой. Пусть у ментов так не принято, это не гуманно и не красиво выглядит со стороны. Но силы гаснут, и душить мне проще, чем что-то заламывать сильному парню. Да и не мент я сейчас — чёрная тельняшка по первым звёздочкам. Тот, внизу, чуть дёрнулся, но куда там... уже стучит рукой — сдался.

    Звуки тормозов: свои. Встаю, передаю «шапочку» гвардии. Теперь важно, чтобы ключевые свидетели всё сделали правильно, и потом не отказались от показаний. Впрочем, посмотрю, как из меня будут лепить старого ксенофоба с кучерявым ПТСР. Преследующего молодые, так необходимые государству ростки и кадры; сейчас всё это пофиг.

    Шаг и... В глазах рябит, дышать тяжело, падаю. Больно, так больно где-то в груди. Ведь раньше никогда...

    Время течёт неуправляемым ручьём; сейчас надо мной люди в форме, медики. И Ястребов, надо же. Притащили мобильный прожектор, суета вокруг.

   — Совсем проблема с кадрами... — не слышу своих слов. Может, то просто мысли.

   — Забудь.

   — Му-му-рзик.

   — Сделаю.

    Он садится рядом, прямо на землю: какое приятное лицо, морщинки у глаз; вижу эту улыбку, широкую и такую тёплую. Прощальную? Чувствую его руку на своей ладони. Скольких он вот так проводил? Говорить не выходит, мычу что-то.

   — Препараты, дефибриллятор. Колем. Живее.

    Бах! Бах! Разряды.

    Сон, пелена, явь, дайверские азотные глюки, что это? Нет! Здесь очень светло. Очень. И свет мягкий, чистый, совсем не слепит, он такой... Что-то изменилось, чувствую движение, уплотнение. У фигуры потрясающий ореол — все краски мира в нём. Так хочется достигнуть, дотронуться до этих чудных переливов красного, оранжевого, жёлтого. И моего любимого: зелёного — цвета жизни. Фигура кажется знакомой, она величественно приближается, шуршат одеяния, или что это?

   — Милый, здесь я! Да-да, это я. Возьму на ручки, покачаю тебя — моя очередь. Баю-баю, ещё немного. Отдохни и реши сам. Баю-баю.

    Очередное перепутье, и опять решать — не новость. Не хочу ничего решать. Не же-ла-ю. Может, попозже? Эти её «баю-баю» — нежданный подарок и умиление. Дыхание абсолюта. Боль и страх, печали — всё где-то за пределами этой обители под сводом радуги в пульсирующей колыбели из любящих то ли рук, то ли крыльев. Что-то отвечаю... Она одобряет и улыбается, чувствую это — мы не меняемся: Штуша и Кутуша поймут и примут решение друг друга в любых координатах.

   — Всегда и всецело жду тебя... Папочка!

    Снова потряхивает и скрипит, скрипит и ещё сирена. Мы в скорой. И лица. И снова этот голос:

   — Хорош притворяться, врачи говорят, что обошлось. Я-то рапорт напишу, но Народного всё равно не дадут.

    Всё-таки неприятный голос...

   — Надеюсь, Мурзик того, стерилен? А то много мурзиков нам дома ни к чему, супруга придавит. Меня.

    Определённо неприятный.

   — Игорь, что происходит? Тебе в ночи пишут женщины с просьбой стать крёстным для своих крох? А ещё пользователь Sky назвал папочкой и обнулился. Интересно. С дамами, девушками любезен... постой, в тени конструкторского бюро процветает подпольная репродукция? Эротический клуб? Лаборатория? Секта? Ложа? Почему «папочка»? Боже мой... ты — Крёстный отец. Godfather. Кого? Чей?

    Бе-бе-бе.

   — Старик, не качай головой, не надо так. Меня же от любопытства разорвёт. Совсем! Давай, при встрече сам всё быстренько расскажешь?

    Ястребов, Ястребов, инквизитор наш карманный, рыцарь без страха и упрёка — куда ж без вас? Знаю, он выделывается. И смеётся; да, с таким вот лицом. Но с чего вдруг: «старик», «сам» и «быстренько»?

    Свиделись. Ладно, прощаю этот мир, поживу ещё. Крёстный отец? ВИА... а ударные, интересно, свободны?

     2025 г.