Папочка скоро придёт

Ульф проводил меня до границ Утвика, подсказывая как лучше добраться в Рид и где заночевать по дороге. Там же, у шоссе вдоль реки однажды найдут его тело. В этот раз я напал со спины, повалив худощавого бородача наземь. Это было не сложно, удар за ударом, удар за ударом, заливая всё вокруг алыми всплесками крови, нож входил в него, словно в масло. Вся спина испещрена дырами. В этот раз я выложился по-полной, забрызгался так, что где-то час отмывался. Азарт в глазах, ярость, адреналин! Сердце так и колотится, аж руки потом тряслись!

Труп раздет, валяется возле воды, быть может, даже омываемый приливом. Мне всё равно найдут ли его и когда. Может, вода заберёт его тело, унеся прочь, на другой берег или на дно, а то и просто вверх по течению. Главное – стиль. Никаких отпечатков, следов, я обо всём позаботился. Одежда его у меня, много что подойдёт по размеру, а ему теперь уже незачем.

Столько болтал, как же я не люблю таких многословных. Всё рассказывал, как идти, где свернуть, какой путь самый ближний. Где проситься с ночёвкой, где гостиница стоит. Ещё и набожный такой весь, перекрестил меня пару раз на дорожку. Просил ночлег искать засветло, не набредая ни на какие болота, не попадаться волкам, дичавшим в это время года, и всяким проворным ниссе, хульдрам и прочей пакостной нечисти. Заклинал остерегаться сельских кладбищ с ночными драуграми на погостах. Трусливый тип, как пить дать. Наивный. Забил себе голову всякой чепухой. Разве ж таких нужно опасаться? Опасаться надо таких, как я. Видать, мама не говорила ему в детстве не разговаривать с незнакомцами и не доверять странным людям. Ну, и где сейчас его бог? Призывающий так помогать ближнему своему. Или ангел-хранитель хотя бы? Отчего ж не вмешался, когда я вонзал в него лезвие вновь и вновь?

Это убийство я взял из фильма «Повелитель мух». Тот, что цветной, хотя слышал, есть ещё чёрно-белая версия. Ну, и книга, конечно. Правда, её не читал. Фильм оставил уж слишком неизгладимое впечатление. После просмотра такое произведение и в руки-то брать было стрёмно, а сейчас… даже не знаю, если у кого вдруг случайно найду. Не записываться же мне вот так в библиотеку? Ха-ха!

Фильм, когда-то сломавший мне детство. После него как-то не ощущал уже себя прежним, задумавшись о жестокости и абсурдности этого мира. Мне самому было где-то одиннадцать или двенадцать, как тем ребятам по сюжету, поубивавшим друг друга на необитаемом острове. Момент, когда перепуганного мальчонку в ночи приняли за нападавшего монстра и изувечили копьями навсегда засел в моей памяти.

Как бы я поступил? Точно б примкнул к «дикарям». Точнее, к «охотникам». Так они, разрисовавшись звериной кровью, себя называли. Быть надо на стороне сильных, на стороне победителя, а не пытаться сохранять человечность в любой ситуации. Человек человеку – волк, и тот фильм это как нельзя лучше доказывал. Может, это оттуда у меня тяга к насилию? Вельзевул, повелитель мух, кружащих над башкой кабана, насаженной на пику. Он заставил ребят обратиться в дикарей, а меня в скитальца-убийцу.

Интересно, сколько у Ульфа с собой было денег. Не проверил бумажник, а надо бы. Вдруг там фотография семьи или любимых родителей. Посмотреть, кого я забрал у жены, у детей, у сестры, у любящей матери. Сколько страданий, сколько слёз, сколько поисков ждёт их всех. Куда интереснее, чем у прошлого пьянчуги из бара, которого все бросили. Зато тот как раз был при немалых деньгах. Пришел, будто с целью пропить всю зарплату, так я облегчил его участь. Мне эти деньги явно нужнее, чем какому-нибудь бармену процветающего кабака на окраине Сольберга.

Я не оставляю специальных подсказок, не беру на память побрякушки у жертв, не выкладываю мозаику для полицейских. Меня не найдут. Столько разных убийств в отдалённых городах… Моргенда, Нордфьордейд, Лоте… Кто станет связывать эти убийства, совершенно разные по характеру и орудию? Задушены, зарезаны, заколоты, кто-то даже застрелен, какая тут может быть связь? Никакого мотива. По одному телу в каждом городке. Засиживаться надолго мне не интересно.

Перебираюсь с места на место. Так интереснее. Никто и не увидит связи. Убийства из книг и кино, которые запомнились лично мне. Причём не копия, я же не заточенной палкой Ульфа заколол, как копьём, а ножом. Никто и не додумается, как я это придумал. Например, тот алкаш был за баром повешен на электростолбе с выпущенными кишками наружу. Прямо как детектив Пацци в «Ганнибале». Том самом, с Энтони Хопкинсом, в котором бездари-киноделы напрочь переврали одну из самых выдающихся книжных концовок в истории! Вот жеж твари… Харриса-то как раз я читал. И им бы не помешало.

Впрочем, подобно сюжету, убийство можно списать и в подражание средневековой казни самого Франческо Пацци, как исторического деятеля-заговорщика. Тогда, получается, даже больше источников для вдохновения. Надо будет кого-нибудь посадить на высокий кол, как Влад Дракула. А какую-нибудь дамочку я обязательно сожгу в память о Жанне Д'Арк. Про неё, впрочем, и фильмов немало.

У меня даже нет принципа выбора жертв. Кто под руку подвернётся. Кому как повезёт, с кем мы распрощаемся мирно, а кого я вдруг схвачу и начну душить. Случайный попутчик, собутыльник, человек, подошедший спросить дорогу, которого я заведу в подворотню или за гаражи в глухое местечко. Все такие наивные… Наверное, мне повезло иметь улыбчивое лицо, к которому все так проникаются доверием. Лучше б смазливая мордашка мне в школьные годы помогала девчонок клеить. Глядишь, и занимался бы сейчас чем-то иным, чем бесцельным скитанием по всей Норвегии. Зато хоть достопримечательности родной страны посмотрю, попутешествую.

Для разнообразия можно будет прикинуться туристом, изобразить какой-нибудь акцент и примкнуть к такому же путешественнику. Присвоить затем его личность, кредитки, попользоваться телефоном. Звонить-то мне некому, просто можно заказать в номер пиццу. Удивительные люди вокруг, никто не печётся о собственной безопасности.

Сидишь и гадаешь сам в голове, беседуя с человеком – убьёшь, не убьёшь. А они всегда такие странные, готовы буквально всю душу выплеснуть незнакомцу, будто родному и близкому. Чего только не наслушаешься, взвалишь на плечи чужую боль, да потом через эту боль избавляешь их от их людских мучений.

Я бы назвал себя дьяволом, если б верил во что-то паранормальное. Но, увы, для нас всех, нет ни ада, ни рая, только кромешная бездна небытия и пустота. Все уходят в ничто, никто не заслуживает второго шанса. Нет ни грехов, ни заповедей. Иначе б господь уже меня покарал, ха-ха-ха. Мы живём, как хотим, а не как сами того заслуживаем.

Ульф, кажется, мне наврал. Короткая тропа ведёт отнюдь не к гостинице, а к захолустью. Там пара домиков, здесь пара хижин. Если так дотемна до Каристова не доберусь, придётся стучаться и искать ночлег. Или это я его слова перепутал и пошёл вместо кратчайшего длинным путём в пару дней? Не люблю я местное радушие и гостеприимство. Так и тянет всех вырезать да поселиться у них, но оседлая жизнь не по мне, уже пробовали. Остаться надолго на одном месте я не могу.

Серое унылое небо, такая же втоптанная земля на дороге с маленькими лужицами, обличавшими всю неровность. Лес вокруг весь окрасился выцветшей краской. Кроме хвои, но все эти ели, сосны и пихты тоже какие-то мрачные. Безрадостная осень с печалью объявляет о грядущей суровой зиме, вынося этому краю очередной беспощадный приговор. И так каждый год. И не будет иначе.

Остановился, завидев старушку возле колодца. Помог ей поднять ведро да напиться попросил. Спросил заодно у неё и дорогу, к отелю как выйти. Оказалось, путь верный, просто немного в обход. Я выйду позади бело-рыжего вытянутого здания, а не перед ним, как я понял. Так быстрее и тише, вместо выхлопных газов с шоссе – свежий воздух. О том Ульф и говорил, а я слушал в пол-уха. Всё думал, когда же она повернётся спиной, чтобы напасть. Не люблю долго ждать, когда уже всё решил. И не люблю, когда не видно их глаз, как именно уходит вся жизнь, как останавливается дыхание. Больше никаких тычков со спины.

Ну, ладно. В последний раз. Старушка полетела в колодец после крепкого удара булыжником по затылку. Тут эти камни повсюду, в деревнях такие в хозяйстве держат, чтобы прижать крышку при закваске или варке, подпереть дверь, да и много зачем ещё. Убийство возле колодца в кино встречалось не раз. А всё сожаление, что не видишь предсмертных мук, легко компенсируется пониманием, что вода разлагающимся трупом теперь будет отравлена и вокруг помрёт ещё не один десяток человек. Заодно и перекусить можно теперь в её доме. Пополнить запасы. Только слегка, дабы не выглядело всё, как кража со взломом. Пусть думают и гадают, кто и за что бабульку прихлопнул.

Лишь бы сосед никакой не зашёл, я стараюсь не оставлять больше одного трупа на населённый пункт. Слишком близко к Утвику, конечно, но пока это тело найдут, я буду вообще в другом конце страны. Может, даже не свяжут. Она могла треснуться головой при падении. Я же не бросил камень за ней сверху. А на нём… даже если и останутся следы крови – их сотрёт первый же дождь. Поздней осенью они льют постоянно.

Старушка брала воду на стирку белья, как я понял. Вся веранда пропахла каким-то средством из таза. Я выставил его за порог, обнаружив на печке наваристый суп. Было чем поживиться, где остаться с ночёвкой. Но с утра сразу дальше, задерживаться тут – никакого смысла. Смотрите-ка, повсюду иконы. Ну, и что? Спас тебя твой христианский бог? Хе-хе-хе.

Пообедав, всё думал о разлагавшемся трупе в колодце. Как, чёрт возьми, всё удачно так получилось. Жаль название фильма никак не припомню со схожим убийством. Стирала б она у реки, можно было бы всё провернуть по-другому. Течение воды, склонявшиеся на ветру колосья, ковыль и лужок. Вспомнился тот самый клип Ника Кейва и Кайли Миноуг. Но там орудие убийства тоже булыжник, а я повторяться, увы, не намерен. Может, когда-нибудь, дабы запутать следы, если уж какой-то хитроумный детектив поднимет на уши всю Норвегию, что куда ни поеду, будут листовки на каждом столбе с описанием примет…

Да фигня это всё. Какие приметы? Сменить шляпу, побриться налысо, покрасить брови в рыжий цвет, избавиться от бороды, наклеить какую-нибудь «родинку» на лицо, купить карие линзы, чтобы свои зелёные глаза попросту скрыть. Какие такие приметы в наше-то время! Можно похитить ребёнка пластического хирурга на детской площадке, а когда мастер выполнит то, что от него требуется, прирезать обоих. Делов-то.

Сейчас доберусь до отеля и там с кем-нибудь обязательно познакомлюсь. С какой-нибудь дружной большой семейкой. Мамаша-стерва, которую всегда всё не устраивает. Папаша-лентяй а-ля Гомер Симпсон, на плечах и зарплате которого вся семья-то и держится. Несколько неумолкающих и дерущихся меж собой из-за каждой конфеты детишек и дед. Обязательно нужен сварливый дед с вредным характером похлеще стервы-жены. Такого я, может быть, даже в живых и оставил. Не знаю, зачем. Опять-таки для разнообразия, чтобы никто не усмотрел в моём хобби какой-то там «почерк». Я в кошки-мышки играть ни с кем не собираюсь. Я просто показываю человечеству, насколько наивна и доверчива его природа. Учу маленьких девочек не разговаривать с незнакомцами похлеще сказки о Красной Шапочке. Самым показательным примером.

Кстати, о девочках. К вечеру пешей прогулки вдоль леса у старой бревенчатой хижины стояла одна. В слишком лёгкой одежде для осеннего дня, но в избе так валил дым из трубы, что, должно быть, ей было даже жарко. Снимает постельное бельё с натянутой верёвки, оставляя на той прищепки, будто никто не сопрёт. Ишь, наивная.

Дети – цветы жизни, срезаемые жестоким серпом. Прямо как в «Звёздных войнах». Люблю визг, крик, писк. Люблю забирать их невинность и наблюдать, как из чистых глаз уходит блеск жизни, как они стекленеют, а тело мягчает. А потом они коченеют, гниют и превращаются во всё то же ничто. Человек не царь природы, а просто её удобрение, чтоб деревья повыше росли.

До отеля, кажись, далеко. Надо б спросить дорогу у этой малявки и, сдаётся, что напроситься на ночлег в её хлипком домике. Ножки кривоваты, спина какая-то сгорбленная, но бегает прытко. Кажется, даже босяком выскочила на пожухлую траву и холодную землю перед избушкой. Надо наведаться. Кажется, опять не видать мне тёплых постелей отеля.

- Воды вынесешь? – начал я диалог, подойдя к деревянной хлипкой ограде, чуть ту не сломав, опершись рукой.

Девчонка аж вздрогнула, завидев меня. Растрёпанные светлые волосы, невинные голубые глазки. Сглотнула, оглядела с ног до головы скитальца с большим рюкзаком. Её-то, небось, учили с незнакомцами не заговаривать. Сейчас сделает шаг-другой назад, позовёт кого-то из взрослых…

- Здравствуйте, - только и проговорила она, явно опешив.

А, может, и ничему не учили. Сейчас и проверив насколько доверчива. Будь на улице потемнее, может и приманил бы её прямо сюда чем-нибудь, но промёрз шагать весь день вдоль прилеска, мне б как раз поскорее к ней в дом обогреться.

- Воды, говорю, принеси. И я дальше пойду. Что? Дома ни воды, ни кружек нет? Ближнему помогать господь не учил? – хмыкнул я грубовато, уставившись на неё, словно она мне служанка.

- Нет, - помотала она головой, невесть на какой из моих вопросов ответив.

- Папку зови давай или мамку, - велел я, видя, что от малявки ни черта не добьёшься.

Стоит босяком, платье не достаёт до перепачканных коленок, корзинку снятого с сушки белья еле в худощавых ручонках держит. Не знаю даже, отчего сильнее она хочет домой: от меня подальше держаться или дабы от тяжести поскорее избавиться. Смышлёной не выглядит. Дай бог, умеет читать. У этой уж точно дома на полках ни Харриса, ни… как его там, который «Повелителя мух» написал… Ни патефона с пластинками Ника Кейва, не говоря уж о телевизоре. Впрочем, его и у бабульки в избёнке не было.

- Папочка скоро придёт, - только и ответила она.

- Так я, может, зайду? Подожду его? Есть водицы попить? – поинтересовался я, отыскивая среди ограды калитку.

Мог бы и перелезть, скинув рюкзак на заросли хрена и щавеля на огороде, но она ж напугается, бросит корзину… Может быть, даже в меня. Помчится в избу, запрется там. А я ломай окно, залезай к ней, как какой-нибудь монстр. Это всё не по мне. Я отнюдь не из тех убийц, которым нравится играть с жертвой, бегать за ней, загонять в ловушку, готовить капканы. О нет, я предпочитаю экспромт, подвернувшийся случай. Действовать на месте, если есть вдохновение. Не то, чтобы я находил в этом что-то художественное, подражание кинофильмам – всего лишь личная прихоть, а не какой-то отточенный план со смыслом и связанным циклом произведений. Может, мне попросту фантазии не достаёт на что-то своё, да и плевать. Меня это всё не колышет.

- Воды нет, вся на стирку ушла и в чайник остатки. Надо новое ведро из колодца тащить, а я достать не смогу, тяжело очень, - затараторила мне она своим птичьим щебечущим голоском. – Папочка скоро придёт, он достанет. А дома есть морс из брусники.

Ну и кислятина, - сразу подумал я. Ещё и с горчинкой. Небось, ещё и с клюквой помимо брусники. Был бы компот, а вот морсы, увы, не моё. Может, найду что покрепче? Её папочка, если живёт на таком отшибе, точно должен иметь в закромах какой-нибудь акевит или виски. А напьётся – так небось развлекается с ней, такой хрупенькой и доступной. Как пить дать ни разу не девственница.

И что у них у всех тут день стирки или что? Одна бельё замочила, эта снимает к концу дня всё, что высохло. Какая-то новая традиция, о которой не знаю? Конечно же, совпадение, просто уж больно забавно всё выглядит. Как-то даже реально пить захотелось немного, впрочем, у меня-то в рюкзаке почти полтора литра воды есть в бутылке. Просто девчонке об этом знать, конечно же, не полагается.

- Ладно, поглядим, что за морс, - просипел я наигранно, чтобы поверила, будто у меня в горле пересохло. – Глотну кружечку и дальше пойду, - сочинял на ходу. – Отель этот проклятый искать, пока не стемнело.

- До Каристова два фьординсвея, - отчеканила она.

- Полмили? За час-полтора добреду, вот и славно, - хлопнул я в ладоши, потирая кожаные перчатки.

Девочка с корзинкой направилась к дому. А я за ней, оставалось вспомнить какой-нибудь фильм об убийствах в хижине. Их сотни, конечно, можно запереть её в подвале, как в «Зловещих мертвецах» и пусть там помрёт с голоду, можно придумать что-то поэкзотичнее.

Главное – быть начеку, когда заявится её папочка. Лесник он там или охотник, наверняка придёт с ружьём. Уж вряд ли такая семья станет жить возле леса совсем без оружия. Внутри избы приятно пахло корицей и травами. На печи свистел чайник, слышно как потрескивали дрова, а на окнах висели беленькие кружевные занавески – полный уют.

На стенах же - разные резные поделки, напоминавшие шаманские тотемы: лица, рога, даже голова оленя. Ну, точно «Зловещие мертвецы». Ещё и мерзкий такой, будто этот зверь сначала обратился в зомби, а потом уже был убит и здесь вывешен. Жуть. Настолько старое чучело, что при нём тут ещё пра-бабушка этой девочки должна была бегать примерно в её возрасте. Давно бы уже выбросили, как только этой мелкой кошмары не снятся от такого соседства.

- Теперь могу сделать чай, - предложила она. – Будете?

- Давай, - согласился я, уж всяко лучше чем морс.

Рюкзак усадил на табурет рядом, словно третьего на застолье, облокотив на стену. Глаза всё-таки скользили по полкам средь банок, мешочков и сушёных трав, выискивая заветную бутыль виски. Может, её отец держит бухлишко где-то не на виду? Чтобы сама не схватила. Может, как раз в запертом подвале? Тогда пока он с ключами не явится, мне на неё нападать смысла мало.

Хотя, нет. Как раз, чтобы не следить сразу за двумя, пусть явится, когда она уже будет лежать тут спокойно. Осталось просто придумать как. Такая наивная, пустила в дом, хозяйничает тут одна. Полезла за сахаром в платье на нагое тельце, сверкая задницей, словно меня соблазняя. К горбатым у меня никакого возбуждения быть не может, уж извините. Не сегодня. Стрёмная девчонка. На личико симпатичная, худая, как я люблю, но Квазимодо ж какое-то, ей богу. Мать её или бросила, или вообще при родах умерла. Я так понимаю, живут они тут вместе с отцом.

Небось, она ещё и умственно отсталая немного. Не то, чтобы это как-то чувствовалось, но высоким интеллектом девка явно не блещет. Снять бельё с верёвки и вскипятить чайник – уже неплохие навыки. Может, ещё что-то плетёт или вырезает как раз эти зверочеловеческие рожи из дерева, что на стенах. Хотя нож я бы ей не доверил.

Положила какие-то пучки сборов, обёрнутые в марлю и залила кипятком. Про её виду, казалось, она прямо про себя считает, сколько им надо настаиваться, прежде, чем убрать за сухие «хвостики» прочь из металлических кружек. Ненавижу такие. Старые, сделанные неумело, ручка вылита продолжением чашки, а потому сама адски нагревается от кипятка. Это ж прошлое столетие не иначе, уже давно так не делают, приваривают едва-едва на стыках. Неужели нет посуды получше? Или гостям не полагается?

Говорить мне с ней было не о чем. Уточнил так, всякую ерунду, давно ли они тут – оказалось всю жизнь, вдвоём ли с отцом живёт – ну, разумеется, как и ожидалось. Где мать расспрашивать даже не стал. Посмотрел, как темнеет за окном. Даже звёзд не видно, унылая осенняя пора с извечно серым, «волчьим», как я его называю, небом.

- А пожрать-то есть чего? Пирожок там, картошечки? – на мясо и не рассчитывал, в лучшем случае дичь принесёт её папочка.

Та поглядела по сторонам, будто пытаясь предложить мне сушёные овощи или сухари, развешенные по углам, взглянула на меня с каким-то укором, будто оценивая, насколько я голоден. Маленькая жадина. Наверняка всего полно. И соленья, и варенья, грибочки в маслице, сейчас такие опята в этих лесах. Не в этих конкретно, а по дороге к Утвику на пнях видел немало, срезал к себе ножичком. Тем самым, которым Ульфу оставил с десяток отметин на спине. Что теперь с его курткой и рубашкой-то делать дырявыми? Зачем с собой взял? Ладно летом бы – эдакая вентиляция для жары, но сейчас… А здесь из-за печки и вправду жарковато, что только в платье на голое тело и разгуливать.

- Что, даже хлеба? – опешил я, впервые сталкиваясь с настолько негостеприимным человечком. – Ничего нет поесть?!

- Даже не знаю, - пожала она плечами. – Папочка скоро придёт, он приготовит. Посмотрю, может печенье, - поставила она хлипкий табурет с облезшей голубоватой краской и полезла к жестяным банкам на шкафу.

Бесит меня. Вот заладила. Беспомощный и несамостоятельный ребёнок. Даже ничем угостить не может, малявка. Чай подала, себе сахару кинула, а мне даже не предложила, стерва. Самое время начать. В рюкзаке есть молоток и ещё кое-что. Помните фильм «Убийство инструментами»? Можно двинуть по табуретке - девка рухнет, сломает шею. А если нет, так есть ещё пара вариантов, как же её переломать. Огреть чем-то тяжёлым, чтобы аж горб выправить. Понарожают верблюдов… Почему таких уродцев не принято убивать с рождения или консервировать в банки для музеев и опытов?! Или хотя бы в цирк сдать.

Пришла идея по-быстрому её расчленить и запечь в печи. Главное не на столе разделывать. Надо как-то так, чтобы пятна крови в глаза не бросались. И накормить ею её заявившегося папашку, уверяя, что дочка его отошла и вот-вот придёт. Кормить его её мясом и всё теми же сказочками, что мне тут она втюхать пытается. Боится, что могу навредить, вот и придумала себе отца. Может и нет тут никакого папочки? Сиротка, небось. Сбежала из детского дома или от никудышных родителей-алкоголиков. Нашла эту старую заброшенную избу, кое-как что-то готовит… Пора с ней кончать. Хватит с меня всего этого.

Я встал, готовясь уже ринуться на неё. Вот он – мой час, погребальный колокол пробил. Суровая ночь требует новых жертв. Во рту был неприятный травяной привкус чая, который хотелось запить водой. Но если бы я полез за бутылкой в рюкзак, эта недалёкая могла бы начать что-то подозревать и стать слишком внимательной. На столе ни вилки, ни ножа, всё своё при себе надо иметь типа. Как же меня здесь всё раздражает!

За порогом раздался грохот и треск, будто примчался табун лошадей. Я уж было подумал: всё, конец, конная полиция выследила. Облава грядёт. У меня, правда, малявка в заложницах. Попрошу любой вертолёт, знать бы еще, куда отсюда лететь. Звук был такой, словно в дом пытались втащить крупную ель, царапающую ветками все стены и окна.

На пороге и вправду возникло что-то косматое и лохматое, с большими наростами или рогами. Я, оглянувшись, аж вздрогнул от этих налитых кровью свирепых глаз, смотрящих на меня не то, что как зверь, а как нечто вообще совершенно потустороннее. В его облике было что-то от примата, медведя и, может быть, человека.

- Смерть позади тебя, - раздалось от спрыгнувшей с табуретки девчонки хладным могильным тоном.

- Да какого дьявола здесь происходит?! – развернулся я к неведомой хтонической твари, увесисто и грузно шагавшей в дом. – Это твой папочка? Что ты подсыпала в мой чай, маленькая дрянь?!

Я не верил своим глазам. Что-то лохматое, крепкое, в топорщащихся перьях у плеч, похожих на лапник еловых ветвей. Оно царапало рогами и наростами косяк двери и постукивало копытами по порогу. Казалось, у существа было четыре лапы. Не было даже толком понятно, где оно заканчивается, силуэт занимал собой буквально всё доступное взору пространство. Расширялось своими конечностями, скрипя когтями, расползаясь лианами, рогами, кореньями по стенам и потолку, врезаясь в бревенчатый сруб внутреннего убранства, заполняя собой окна и покрывая мховой порослью деревянную мебель.

Какой-то неописуемый гибрид чудовища и растения. Не живое, не мёртвое, ползущее в нашу реальность из какого-то совершенно чуждого нам потустороннего мира. Мне заварили не чай, а какой-то галлюциноген! Какой-то наркотической травы и ядовитых грибов»! Да они вдвоём тут маньяки, опаивающие забредших путников. Семейка безумцев!

Запах вокруг наполнялся лесной хвоей и гнилью, отчего не спасали уже никакие пряности и развешенные на стенах пучки сухих трав. Воздух стал омерзительным, тошнотворным, заставив меня прокашляться. Да лучше бы меня вырвало назад этой гадостной смесью, которой меня опоили! Першило в горле, горели лёгкие, ощущения были, словно меня выворачивает наизнанку. Как будто токсичный яд разлился повсюду, терзая даже в самых тоненьких капиллярах.

- Я сказала «позади»! – из-за спины раздался детский, но уже какой-то лязгающий и зловещий загробный голос.

Судорожно обернувшись и на неё, я увидел, как её детские золотистые волосы стали тонкими и выцветшими, напомнив запылившуюся паутину. Глаза девчонки, моргнув, стали обсидианово-чёрными, а горб на спине приподнялся, ловко сорвав её платье с серого тела, согнувшегося в агрессивной позе, словно какой-нибудь гоблин. Этот изъян на спине оказался тощим коровьим хвостом с выступающими позвонками. Сложенный в щель вдоль спины, как позвоночник, он до поры до времени покоился, своим свёрнутым кончиком уродуя контур её фигуры.

Страх сковал меня так, что я не мог не бежать, ни кричать. Не осталось сил даже мыслить, словно твари вокруг попросту отбирали всю мою волю, высасывая жизнь по крупицам. Поверить в то, что творилось перед глазами, было немыслимо. Отвергать – ещё большим безумством. Лесной громила даже не кидался на меня, а просто перекрывал мне все доступные пути отхода – двери, окна, спуск в подвал, лаз под стол, всё вокруг. Но не он был здесь самым опасным чудовищем. Главной прожорливой тварью была она…

Отродье бесформенного демонического смрада… Тварь из глубин самой холодной бездны, откуда-то из-за пределов всякого воображения. Немыслимая кровожадная бестия вселенской тьмы, готовая пожрать и душу, и тело. От тошнотворного запаха тлена и плесени я едва не терял сознания… А как хотелось бы его потерять и больше никогда не возвращаться в своё тело, нашедшее своё последнее пристанище посреди этого настоящего кошмара.

Девичий рот в широкой улыбке блеснул заострённым набором одинаковых треугольных зубов. Ногти на ногах и руках вытянулись в большие серпы. Мертвецки-бледная тонкая кожа в пульсации чёрных вен по всему худощавому хвостатому тельцу… Но самым пугающим была эта зияющая дыра вдоль спины, которую отчётливо было видно сейчас, когда тварь согнулась. Там, средь гниющей щели, жадно копошились с обеих сторон не то когти, не то ещё одни зубы, будто вся спина девки представляла собой ещё одну чудовищную пасть!

Её смеющийся демонический вопль – был последним, что застряло в моих ушах. Хульдра. В народных поверьях - прекрасная дева, прячущая до поры до времени свой хост и охотящаяся на людей. О таких меня и предупреждал Ульф, а я лишь посмеивался. Теперь пришло время нечисти насмехаться над слабым, наивным и не верящим в неё человеком.

Боль и агония пронзили меня в хватке её серповидных когтей, одарив немыслимыми адскими муками. Я мог остервенело и изощрённо пытать любого, а теперь сам оказался в ловушке. Холодно, чёрт возьми, как же холодно! Всё пронизано этой тьмой, этим проклятьем, этой пыткой! Каждый нерв, каждый орган, каждый клочок кожи познали нестерпимую боль, за которой уже не следовало облегчения. И боль эта длится вечностью. Мерзавке крайне понравилось меня мучить, зная, что больше нет надежд на прощение и сострадание. Нет ни ада, ни рая… только кромешная бездна небытия.