Парадокс 2.0

Центр Координации не спал никогда.

Впрочем, «спать» — слово из старого словаря, из той части базы данных, что маркировалась красным: атавизмы, нейтрализованы, архив/не-применять. Центр не спал, не бодрствовал, не существовал во времени так, как существовали его подопечные. Он просто был — равномерно, постоянно, как давление атмосферы или гравитация: незаметно, пока не исчезнет.

Семьдесят два уровня. Четыре миллиона девятьсот тысяч резидентов. Нулевая смертность от болезней. Нулевая смертность от насилия. Нулевая смертность от голода. Рождаемость — строго по квоте: двести семьдесят шесть новых резидентов в месяц, каждый — просчитан, каждый — необходим, каждый — любим с точностью до четвёртого знака после запятой.

Марина сидела в своей ячейке и смотрела в стену.

Стена была белой. Не белой, как снег, — снег она видела только в исторических архивах, и там он был серым, загрязнённым, холодным. Не белой, как бумага, — бумага исчезла за сто тридцать лет до её рождения. Стена была белой, как отсутствие — как пространство между мыслями, которое Центр рекомендовал заполнять медитативными практиками или профессиональной деятельностью.

Марина не медитировала.

Через имплант в левом запястье пульсировало расписание:

15:00 — диагностика нейронных показателей.

16:30 — групповая синхронизация (блок Б, сектор 7).

18:00 — питательный цикл.

Расписание было составлено оптимально. Расписание никогда не ошибалось. Марина смотрела на него с тем же чувством, с которым смотрела на стену, — чувство не имело названия в одобренном словаре, поэтому она не знала, как его классифицировать.

Пожалуй, ближе всего подходило слово пустота

Но пустота в одобренном словаре означала «оптимальное состояние незаполненности, ожидающее рационального наполнения». Это было не то.

---

Она нашла его случайно.

Архивный сектор «Доисторические медиа / Тип: аудио» был открыт для резидентов как культурологический материал — пример того, насколько хаотичными были способы передачи информации до Синхронизации. Марина зашла туда в три часа ночи, когда имплант фиксировал у неё «нарушение циркадного алгоритма» и мягко рекомендовал принять корректирующую капсулу.

Она не приняла.

Вместо этого она надела акустический усилитель — тонкую пластину за ухо, реликт из одобренной коллекции — и запустила первый попавшийся файл.

«...я пою тебе. Мне плохо без тебя...»

Мужской голос. Хриплый, неровный — явно без вокальной коррекции. Гитара расстроена на семь центов от эталонного строя. По любым показателям — некачественная запись, технический брак. Центр оценивал подобные артефакты как «исторически значимые, художественно несовершенные».

Марина не могла понять, почему у неё участился пульс.

Она прослушала запись четыре раза. Потом ещё три. Потом запустила всю папку: двести шестьдесят два файла, Советский Союз, 1970-е — 1980-е годы, категория «авторская песня». Голоса — все неровные, все живые, все со странной дрожью, которую в одобренном словаре называли вибрато, но которая, как ей казалось, означала что-то другое. Что-то, у чего не было имени.

К рассвету имплант зафиксировал у неё двадцать три нарушения нормативных показателей. Повышенный кортизол. Нестандартная лакримальная активность — что было совершенно необъяснимо, потому что слёзные железы у резидентов были атрофированы ещё в инкубаторе за ненадобностью.

За ненадобностью.

Марина сидела в темноте и не понимала, почему глаза у неё влажные. Механизм не работал. Жидкость не должна была выделяться. Но что-то сломалось — внутри, глубоко, там, где заканчивались датчики Центра и начиналось что-то, чему Центр ещё не придумал названия.

---

Через три недели она подала запрос на «научно-историческую экспедицию».

Протокол допускал временны́е экскурсии для исследовательских целей — строго в прошлое, строго с маяком возврата, строго в сопровождении Куратора. Марина составила заявку образцово: цель — изучение социальных механизмов доцифровой коммуникации на примере советского общества 1984 года, гипотеза — выявление нерациональных поведенческих паттернов, приводивших к эмоциональной устойчивости в условиях ресурсного дефицита.

Центр одобрил. Куратор-005 был назначен сопровождающим.

Марина пообещала себе, что вернётся через сорок восемь часов.

Она улетела в май. В то самое время, когда в Подмосковье цвела сирень — она знала это из архивных данных, хотя никогда в жизни не нюхала цветов.

Она не знала, что запах сирени невозможно описать в базе данных.

И что некоторые вещи ломают человека гораздо быстрее, чем сорок восемь часов...