Парадокс Рабиновича

"Больше всего на свете мне бы хотелось поговорить с мамой."

Одно из последних интервью Элвиса Пресли.

Слух о существовании машины времени в подвале нашего центрального НИИ разлетелся после того, как Коровкин обещал Никулиной, сдуру, не больше не меньше, колье Марии Антуанетты. Сначала никто не поверил, точнее даже не обратил внимания. Коровкин трепач известный, а Никулина уши и развесила. Но когда Никулина в понедельник появилась в колье, а сам Коровкин еще через несколько дней приобрел иномарку, слухи поползли самые невероятные. Одни говорили что Коровкин спутался с бандитами, другие уверяли, что не такой уж он простой разнорабочий, и еще разные небылицы.

И нет, чтобы Коровкину затаится на время, переждать, как его ловят при сбыте иконы 5-го века. Прямо среди бела дня иностранцу за пять тысяч долларов, баснословную сумму за деревяшку, испачканную красками. Тут уж ври не ври, а компетентные органы это тебе не доверчивая Никулина. Они в сказки про бабкино наследство не верят. Но как ни кололи Коровкина, так ничего и не добились. Нашел сверток на улице, что в свертке не знал. Уж Коровкина и так и эдак, и премию сулили и грозили, а он нет, стоит на своем - «я не я и доска не моя». Проверять стали, действительно бабка у него померла. Икона нигде никогда не числилась, ниоткуда не украдена, откуда взялась, непонятно, ну разве что с неба упала, а это к делу не пришьешь.

Дело дошло до большего начальства, оттуда в министерство, из министерства в академию наук и снова в компетентные органы, но уже калибром покрупнее. Крутили, рядили но до истины так и не докопались. Икону, понятно, конфисковали, Коровкина на больничный. Словом, замяли дело.

Сам то Коровкин особым интеллектом не выделялся. Начав с должности оператора институтской котельной еще в перестроечные времена, он случайно, в курилке пересекся с нашим Ивановым-Рабиновичем. Лет так наверное десять назад. Это уже после истории с Нобелевской премией. Тогда они очень быстро общий язык нашли. Вот и перешел тогда Коровкин из котельной к Иванову-Рабиновичу в лабораторию разнорабочим.

Надо сказать, что центральной фигурой этой всей истории был Иванов-Рабинович. Надо было с него начинать. Я помню его еще просто Рабиновичем, без Иванова. Веселый малый, вечно в замызганном свитере. Зимой в куртке ходил, капюшон на одной кнопке держался. С капустой квашенной в бороде застрявшей, бывало пахло от него, за собой не следил совсем, его вообще материальное мало интересовало. Но многие ему в нашем институте квантовой физики и динамики были обязаны научной карьерой. Сам то он был младшим научным, без рангов и почестей, но мог зайти он к кому-нибудь в отдел, стрельнуть скажем сигаретку, посмотреть на математические выкладки и так небрежное через плечо хихикнуть:

- От перестановки слагаемых сумма не меняется. Это знает каждый школьник. Но не в пространствах Планка. Это довольно легко доказать...

Вроде простая мысль, но как-то никто до нее не догреб, и вот тебе, пожалуйста, через полгода докторская диссертация, статьи и все восхищаются советской научной школой, поздравляя виновника торжества. А Рабинович и забыл уже что это его идея была.

"Да? - говорит. - Пространства Планка? Интересная на самом деле штуковина. Надо бы на досуге про нелинейность покумекать."

Так и жил Рабинович, особо никому крови не портил, чудак. И все бы ничего, если бы на одном из собраний не выступил наш шеф - член корреспондент. Он членом еще в застойные годы стал, а корреспондентом и подавно. Его за глаза все Хрычом называли. Так вот выступает наш Хрыч на собрании к стодвадцатипятилетию Энштейна. Дата не круглая, но все-таки. Делает доклад о роли индивидуальности в науке, и его тогда как будто муха укусила, он возьми и скажи, что в вверенном ему институте гениев нет и быть не может, поскольку наука не может держаться на индивидуализме.

И так этот пассаж возмутил Рабиновича, а в ту пору он был горяч, что пишет он ради смеха статью в какой-то французский научный журналишко с тиражом в тысячу экземпляров. Влияние чего-то на что-то с учетом еще не пойми чего. Ну статейка, и тема совсем не злободневная, и журнальчик из второй сотни, написал и написал. У нас эту статью и не читал никто, французского никто же не знает. Примазались к Рабиновичу, как водится еще несколько человек, все-таки научная публикация в зарубежной прессе; проставили свои фамилии гордо в алфавитном порядке, зам. по науке, начальник отделения, начальник отдела и аспирант, внук нашего Хрыча - члена корреспондента, героя социалистического труда. А Рабинович в самом конце пятым номером пошел, потому-что на "р". Ушла статья, посмеялись все над доверчивыми французами и про статью забыли.

А статья эта возьми да и выстрели. Коротенькая, скорее тезисы, всего пара формул, но какой резонанс! Новое слово, перевернувшее представления. Гипотеза всего лишь. Но в духе Энштейна. Тут и лаборатория из Бельгии данные коллайдера предоставила, институт в Германии тему в разработку взял, все встало согласно гипотезе нашего Рабиновича на свои места. Непонятки с существованием нейтронных звезд разрешились окончательно. Но как-то эта шумиха мимо института прошла. На статью ссылаться стали, на конференциях обсуждать. Целое течение в исследовании этого «не-пойми-чего» появилось.

И не проходит пары лет, как выдвигают тот самый коллектив сотрудников, которые под статьей подписались на Нобелевскую премию по физике. Хрыча нашего чуть не разорвало от гордости, когда ему из приемной Кремля позвонили: «Что-же это вы, Иван Иванович, такое открытие, а мы ни бум бум?»

По правде говоря, наш Иван Иванович и сам не очень бум-бум. Стали архивы поднимать, референтов из академии наук со знанием французского выписали, да все сходится.

Конечно в институте переполох. Надо как-то лицо сохранить, ничего умнее не придумали, как поставили Рабиновичу условие фамилию жены взять, чтоб Иванов был. А то какой-то еврейский анекдот получается с Нобелевской премией. Мы же не в Одессе. Рабинович фамилию сменил, но ему это особо не помогло. Вручение своей премии он по телевизору смотрел. В программе «Время» трехминутный репортаж из Швеции. Все во фраках, банкет с королевой и все такое, Хрыч интервью дает, а Рабинович на диване в своей коммунальной комнате с женой и мамой. Словом, от Нобелевской премии осталась у Робиновича только фамилия Иванов. Но чтобы как-то изолировать себя от подобных выходок, дали Иванову лабораторию, благо место в подвале было, произвели из младших в старшие и о существовании его на время забыли.

Рабинович сначала сильно запил, иногда неделями не появлялся в институте, но руководство на это сквозь пальцы смотрело. Чем бы дитя не тешилось. Вот в это время примерно и сошлись они с Коровкиным. Тот тоже любитель был за воротник заложить. На пару в подвале они и стали квасить. Про них в институте шутили, что на троих соображают, Иванов, Рабинович и Коровкин.

В это время и я к ним захаживать стал, так сказать, четвертым. Робинович ко мне очень хорошо относился, хоть я не еврей и никогда им не был. Тема моя застопорилась, мощностей на испытательном стенде не давали, вот и слонялся я по институту без дела. А тут или в картишки сообразим, или козла забьем. Плюс, конечно, научные диспуты. Исследования Рабинович-Иванов в своей лаборатории вел постольку-поскольку, научной жизнью не интересовался, но финансирование и спирт для протирки приборов получал регулярно.

Лаборатория эта подвальная его мало отличалась от котельной по соседству. Толстенные стены со сводами, полутемное и мало пригодное для нахождения там людей помещение, больше на казематы Петропавловской крепости похоже чем на храм науки.

Но это ничуть не расстраивало ни Иванова-Рабиновича ни Коровкина. «Настоящая наука в катакомбах зарождается, - любил повторять Иванов-Рабинович. - Самое подходящее место для исследования таинства пространственно-временного соития».

И вот тут-то, как на зло, вылезает эта глупая история с колье, иконой, и прочим антиквариатом.

Был у нас такой проныра зам. по капитальному строительству, Якин. Тот взял ящик водки, закуски и решил разговорить Коровкина в неформальной обстановке. Повез его к себе на дачу, банька, девочки, шашлычки. Это тебе не капризная Никулина, которая только на восьмое марта дает. И так этот разврат на Коровкина подействовал, что он возьми и выложи все, как на духу. Все рассказал, пока ему подливали. Рассказал, что они с Ивановым-Рабиновичем в подвале машину времени изобрели, как он, Коровкин материалы для постройки тайком по институту собирал и как они с ее помощью в ближнее и дальнее прошлое, в свободное от пьянки время, катались. Коровкин потом в полный отказ, чего по пьянке не сболтнешь?! Но факты, Коля!

Вызвали Иванова-Рабиновича на ковер, устроили ему разнос. Хрыч орал так, что в подвале было слышно: "Почему не доложили! Как посмели! Ты всех нас за идиотов держишь!" - и так далее по списку. Ну в чем-то он был недалек от истины. Рабинович после Нобелевской премии сильно изменился. Отвечает так спокойно, мол научным советом планн исследований утвержден, отчеты каждый квартал составляются, а то что их никто не читает, не его мол вина. Хрыч снова орет, ногами топает, а сделать ничего не может. Проверять стали, все верно, и план есть, и отчеты, завизированы научным отделом даже, все как полагается.

Назначили ученый совет. Комиссия, десять академиков из других ниститутов, все доктора и первый зам. по науке. Долго пытались разобрать, что Иванова-Рабинович там понаписал. "Вхождение темпорального ретросектора в область резонанса ретропространственного континуума". Зам. по науке тужился, тужился, понять что это значит, потом сдался. "Нет, - сказал, - ерунда, не может этого быть!" Словом дала комиссия негативное заключение: "Работа представляет собой концептуальную конструкцию, лишённую верифицируемой основы, нарушающую принципы логической когерентности", или по-простому "чушь". Тут уж нашему Иванову-Рабиновичу шлея куда нужно попала.

"Чем, - спрашивает, - я могу доказать ученому совету правильность моих суждений?"

"А вот достань-ка нам "Слово о полку" в оригинале, известно что оно еще при Наполеоне сгорело. Тогда поверим!"

После того как "Слово о полку" у комиссии на столе оказалось Хрыч наш немного успокоился, стал кумекать, как на этом можно бабла заработать, это тебе не Нобелевская премия, это что покруче. Тему сразу засекретили как военную, стали он с замами всякие планы строить. Киреев, зам. по связям с общественностью, кстати бывший парторг, даже предлагал в прошлое вернуться и геополитическую катастрофу - развал Советского Союза предотвратить. Но его быстро с его фантазиями как-то успокоили.

А после началось золотое время. Выводы комиссии официально никто не оспаривал, но это не мешало начальству нашему кататься в прошлое, как к себе на дачу. Поставили дело на регулярную основу, с графиком поездок, с первым отделом, инструктажем, командировочными, отчетами и чеками и все такое.

Кто чем интересовался. Кто в совсем недавнем ностальгировал, как Киреев, те кто историю чуть-чуть знали куда поглубже забирались. Но все теперь с позволения начальства.

Случались и недоразумения. Одного из ивановской машины времени всего седого, на 20-лет постаревшего вытащили, другой вернулся и больше не разговаривал ни с кем. Не считая пропавших там, в прошлом, без вести. Начальство смекнуло, что дело это не безопасное, в подвале сделали бронированные двери, посадили круглосуточно двух омоновцев, сильно ограничили пользование. К прошлому был допущен очень маленький круг. Рядовые сотрудники завидовали начальству страшно, больше чем в те времен, когда те в кап. страны на научные симпозиумы ездили. Институт стоял на ушах. Все разговоры были только о машине времени. Недели через две о нашем аттракционе знал весь город.

У меня то-же мечта одна была, до изобретения машины времени неосуществимая. И не какая-нибудь там как у некоторых про геополитические катастрофы, а совсем простая. Я хотел поговорить с моей бабушкой. Даже может быть не говорить, просто побыть чуть-чуть рядом.

Но вот однажды подходит ко мне Иванов-Ра, я так его называл, и заговорщически говорит:

- Леня, хочешь в прошлое сгонять? Ты ведь там не был? Последняя возможность.

Я опешил от такого вопроса.

- Какое прошлое? Вон омоновцы, дверь бронированная. График расписан на пять лет вперед.

- А, ерунда, - сказал на это Иванов. - Какая дверь, какие омоновцы для тех кто знаком с пятым измерением?

И он повел меня в подвал через пятое измерение. Мы шли долго, какими-то коридорам, я и не знал что у института такие подземелья, пока не очутились в лаборатории. Как мы в нее попали я не понял. Оказались прямо у аппарата, как будто из стены вышли. Рабинович расчехлил этот агрегат, напоминавший одновременно дачный туалет и телефонную будку.

- Завтра этого всего уже не будет, - сказал Ра. - Так что пользуйся.

Он отогнул кусок рубероида и пригласил меня внутрь.

- Откуда ты знаешь, что будет завтра? - спросил я. - Ты там был?

- Знаю, - сказал он.

- Ты же говорил, что в будущее эта штука не работает.

- Это для них не работает. Алчные невежды! Я в своем уме чтобы их в будущее отправлять?

- Ну расскажи, как там? - не унимался я.

- Время еще не пришло для таких открытий, - уклончиво сказал он. - Человечество не готово. Вот лет через сто это будет таким же обычным делом, как сходить в кино или полететь на самолете. А пока не доросли они. Так что пользуйся, до эры путешествий во времени мы с тобой точно не доживем.

Я зашел в кабину.

- Я быстро, - сказал я.

15 июля 1986-го года. Это был вторник, играли сборная Советского Союза и Бельгии за выход в четвертьфинал. Я навсегда запомнил этот день, но он был важен для меня не из-за футбола. В то лето мы жили с моей бабушкой на даче. Славное время, мне 10 лет, бабушке 66. Ее не станет через полгода в декабре. Сердце. А тогда, в тот день, я вместе с соседскими ребятами слушаем по радио трансляцию футбола, сидя на сложенных вдоль улицы бревнах. Отличная погода, и вот я вижу, как по дорожке идет бабушка. Вторник это женский день в нашей бане. Бабушка возвращается, на ней белая косынка, из под косынки выбивается смешная челочка только-то вымытых волос. Бабушка любила баню. До бани от нашего садоводства надо было идти пешком 3 километра по шоссе. Автобусы ходили редко, подгадать, особенно обратно, было трудно. И вот бабушка возвращается. Он ее пахнет мылом, ее выцветшие глаза улыбаются.

- Знаешь, - говорит она, - приехала на машине.

- Знакомые подвезли?

- Нет, совсем незнакомый человек. Я стояла на остановке, автобус ушел, остановилась машина, и молодой человек меня подвез.

Это не было редкостью, частники, зная что до садоводства 3 километра, брали попутчиков, доехать до нас стоило рубль.

- Он не взял денег, - продолжала бабушка. - А потом развернулся и поехал обратно. Странно.

- Что странно? - допытывался я.

- Он сказал, что сегодня самый счастливый день в его жизни. Мне кажется, что я где-то его видела, не могу припомнить где.

Когда я вернулся из прошлого в лабораторию Иванова-Ра, совсем ничего не изменилось.

- Сколько меня не было? - просил я.

- Сколько и положено, один квант времени, - сказал Иванов-Робинович. - В нашем измерении это всегда один квант, сколь-ко бы ты там не находился. Поэтому Сальников такой старый вернулся. Он 20 лет у половцев в плену провел.

- Почему именно один квант?

- Я не знаю точно. Сколь угодно продолжительное прошлое сворачивается в квант настоящего. Масса, умноженная на квадрат скорости света минус 1. Парадокс.

На следующий день в НИИ появились крепкие ребята в штатском, они изъяли весть архив, вынесли из лаборатории пространственно-временного континуума все до последнего шурупа и увезли. С ними исчез и сам Иванов-Ра, а в институте все стало по-прежнему. Исследование бесконечности, как говорили классики, процесс не быстрый, особенно на государственном финансировании.

Через полгода, я стоял ранним утром на остановке автобуса. Мимо проехали две, забитые под завязку маршрутки. Неожиданно рядом со мной остановилась машина.

- Садитесь, - предложил молодой человек. - Вам на Васильевский? А мне по пути.

Я сел.

- Откуда вы знали, что мне на Васильевский? - спросил я. - Мы знакомы?

- Нет, - сказал он. - Это невозможно, что бы мы были знакомы.

- Вы ехали совсем в другую сторону, - сказал я.

- Вам это показалось, - сказал он.

Мы молча доехали до моего места работы, я предложил ему деньги, он отказался.

- Но ведь вам было не по пути! - настаивал я. - Вы потратили на меня уйму времени.

- Это всего-лишь один квант, - он улыбнулся. Он смутно мне напоминал кого-то, но я не мог понять, кого именно.

Вечером я рассказал эту историю своему сыну. Я никогда не узнаю, кто это был, поскольку не доживу до эры путешествий во времени.