Парагвай

Такси до аэродрома нашлось быстро, но это была последняя моя радость. Самолётов нет. Точнее, нет пассажирских, все разлетелись кто куда. А те что остались ни на что не годны. А всё слухи виноваты. Кто-то пустил утку, что все пригодные аэропланы будут конфискованы правительством и переброшены на границу с Бразилией. Мол, та под шумок хочет отжать у Аргентины спорные острова в устье Куараи, в месте её впадения в реку Уругвай. И что? Кто-то из-за этого начнёт войну? Из-за жалкого клочка земли, по большому счёту никому не нужного? Так Уругвай тоже на эти острова претендует, что ж теперь, развязать всеобщую континентальную войну? Идиоты! Но стать пассажиром мне видимо не судьба. Что ж, попробую купить самолёт, где-то и у кого-то он наверняка припрятан, вот только как перелететь через Анды? Вот об этом не имею ни малейшего представления, но другого выхода всё равно не вижу. Не пешком же мне топать по джунглям? Я не Пржевальский и тем более не его лошадь, чтоб отважиться на такой отчаянный шаг. Да и не успею за месяц, тут минимум лет шесть-восемь до Нью-Йорка пешкодралом добираться придётся, за это время мне такую неустойку за срыв контракта выкатят, что легче уж самому диким обезьянам добровольно отдаться. Пусть лучше сразу сожрут, чтоб зря долго не мучился.

Однако все мои попытки приобрести самолёт ни к чему не приводят. Не действует даже моё «эксклюзивное предложение» приобрести авиатехнику по двойной цене. То ли не понимают меня, то ли и правда её нет. Обошёл почти все ангары аэродрома и всё бесполезно. Только язык смозолил в безуспешных попытках объясниться с потенциальными продавцами. Не, так-то самолёты были, но что это за хлам и убожество? Даже на «Фарман M.F.11» времён начала Великой войны наткнулся, но место ему в музее, а не в небе. Понятия не имею, каким ветром его сюда занесло, да и не подходит он мне. Скорость около сотни километров в час, дальность максимального перелёта не более четырёх сотен километров по прямой. А главное — потолок полёта не выше четырёх километров. На таком «ероплане» Анды не перелетишь. Засада! Но мои безуспешные попытки не проходят незамеченными. Ко мне подходит невысокий, сухощавый и подтянутый господин, и на хорошем французском, но явно неродном языке, интересуется:

— Мсье желает приобрести самолёт? Мсье пилот?

— Да, мсье — пилот, и да, мсье желает самолёт приобрести. У Вас есть что предложить? — с интересом смотрю на этого господина. Ему «слегка за сорок», явно из военных, хоть и одет в гражданский костюм. Но в нём чувствуется и строевая выправка, и какой-то армейский лоск. Отставник?

— О, мсье! У меня есть самолёт, но позвольте полюбопытствовать, у Вас есть лицензия и Вы можете её предъявить? Каким типом аэроплана Вам доводилось управлять?

Что за дурацкие вопросы? Разговор у нас идёт на французском, так как мой предыдущий «потенциальный продавец» хорошо понимал только этот язык, но «Фарман» я брать не стал и этот «непонятно кто» видимо принял меня за француза. Но к чему ему моя лицензия? Мне нужен самолёт, а не комиссия по лицензионному праву.

— Мсье, к чему Вам моя лицензия? Да, она у меня есть, но я хочу приобрести самолёт в личную собственность, Вы это понимаете? Если понимаете, то где и когда я могу увидеть и осмотреть Ваш аппарат? Кстати, что за тип самолёта Вы предлагаете и в какую сумму его оцениваете? — я уже устал от предыдущих разговоров и меня понемногу начинает напрягать это пустопорожнее времяпровождение. Незаметно перевожу дух и успокаиваю своё раздражение. Самолёт мне нужен... как воздух. Так что... терпи, Миша!

— Мсье, могу предложить Вам почти новый легкомоторный Parks P-2A. Двадцать девятого года выпуска, модернизированный. На самолёте стоит новый пятицилиндровый двигатель Wright J-6-5 на 165 лошадиных сил, установлены два дополнительных подвесных топливных бака по пятьдесят литров каждый, но при необходимости их легко можно демонтировать. Крейсерская скорость около двухсот километров в час, дальность полёта восемьсот километров, но с дополнительными баками я легко перелетал и на тысячу. — ого! Это то что мне надо!

— А потолок высоты? — с замиранием сердца жду ответа.

— Не более шести тысяч, но начиная с пяти Вам потребуется кислородная маска, иначе рискуете потерять сознание от недостатка кислорода.

Это я и без «советчика» знаю, но меня интересует именно потолок полёта. Теперь вот усиленно пытаюсь вспомнить высоту Анд. Смогу или нет «перепрыгнуть» через Кордильеры на этом самолётике? Наверняка там не везде высота запредельная, должны быть и перевалы. Кто б ещё мне их показал? Что интересно, об этом аппарате ничего не читал, видимо авиакомпания небольшая и в обзоры авиатехники не попала, или просто пропустил заметку по невнимательности. Сейчас таких фирм и фирмочек, пруд — пруди. Все энтузиасты, кому не лень и у кого есть средства, свои самолёты разрабатывают и строят повсеместно. Надо взглянуть на это чудо авиатехники, а затем уж и принимать решение о его покупке.

— Хорошо, давайте взглянем на Ваш самолёт. Где он находится?

— В Асунсьоне, в ангаре аэродрома.

— Где? Асунсьон? Но если мне не изменяет память, это же Парагвай? — в полном расстройстве чувств отворачиваюсь от своего визави, сплёвываю на землю и разочаровано произношу по-русски:

— Что ж ты мне голову-то морочишь? Один хрен, что Асунсьон, что Нью-Йорк. Ты бы мне ещё Пекин предложил!

Похоже я застрял тут надолго, надо бы поисками гостиницы озаботиться и узнать дорогу через перевалы. Наверняка какие-нибудь «козьи тропы» существуют, придётся искать проводника и добираться в Чили верхами или пешим ходом. Оставаться в Аргентине на ПМЖ у меня нет никакого желания.

— Вы русский? — оборачиваюсь и вижу изумление на лице моего собеседника.

— Да, русский, но мне от этого не легче.

— Русский! Боже мой, какая неожиданная встреча. Но как же приятно встретить соотечественника на самом краю земли! Позвольте представиться: — Поручик в отставке, Порфёненко Владимир Николаевич. В недавнем прошлом пилот гидроплана второй авиагруппы корпусного авиаотряда Балтийской воздушной дивизии. Ныне — старший лётчик первого звена второй истребительной эскадрильи «Лос Индос» парагвайских воздушных сил!

«Отставной поручик» протягивает мне руку и остаётся только с чувством пожать её и представиться в ответ: — Михаил Григорьевич Лапин. Музыкант. — вот так, по-простому и «без церемоний» безо всяких там «профессоров и композиторов». И пожимаю лётчику руку с большим удовольствием. Всё-таки пилоты, тем более лётчики морской авиации первой мировой войны, это настоящие герои. Они заслуживают уважения!

— Эту встречу обязательно надо отметить! Михаил Григорьевич, давайте пройдём в мой ангар, а то торчим тут у всех на виду и только лишнее внимание к своим персонам привлекаем.

Вот, сразу видно характерную черту русского человека! Где б он не находился, в какую б дыру судьба его не засунула, но только дай ему повод, и он сразу же начнёт «отмечать», и вовсе не важно «что», главное, чтоб повод появился! Просто натура такая... «хлебосольная». Но уйти с солнцепёка, это правильное решение. Температура воздуха где-то в районе восемнадцати градусов, но безоблачно и в моей «троечке» довольно жарко. Да и фетровая шляпа голову от солнца не только прикрывает, но и сама греет неслабо. А ноги уже гудят и отдыха просят. Вслед за поручиком вхожу в ангар и с интересом осматриваюсь. Ангар довольно большой, свободно два самолёта поместятся и ещё место останется, но сейчас он совершенно пуст, даже мусора нет. В одном углу небольшой самодельный столик с лавочкой, в другом ящик с чистой ветошью, там же стоят совершенно пустые стеллажи да характерные пятна на полу видны. Видимо тут стояли фляги с маслом и бензином и как не осторожничай, но всё равно что-нибудь да прольёшь.

— Прошу к столу! — Владимир Николаевич приглашает с импровизированному «дастархану» и непроизвольно сглатываю слюну. Это что? Сало? Неверяще беру кусочек и с наслаждением принюхиваюсь к запаху настоящего солёного сала, приправленного чесночком и посыпанного свежим укропчиком. Очищенная и порезанная на дольки головка лука, пара сваренных вкрутую куриных яиц и настоящий домашний ржаной хлеб! Божественно! Как же давно я всего этого не пробовал, просто нечаянно какой-то праздник желудка случился.

— Ещё бы тарелку борща с пампушками, ложку сметаны сверху и можно считать, что жизнь удалась! — желудок предательски урчит, соглашаясь с моими словами.

— Будет и борщ, но попозже, когда в Борисов приедем. Моя Галю хозяюшка на все руки! — в голосе Порфёненко проскальзывает нежность и только тут замечаю, что всё это богатство разложено на вышитом рушнике, постеленном на столик. «Борисов», «Галю», вышитый петухами рушник... Куда я попал? Такое впечатление, что я в своей родной Одессе оказался. В нашем дворе тоже украинская семья проживала, так Осип Петрович свою жену также ласково называл, а все полотенца в доме и занавески на окнах их квартиры были вышиты такими же петухами.

Владимир Николаевич уже достал из шкафчика стола пару стопок и бутылку с прозрачным содержимым, как догадываюсь, с местным самогоном, так как никаких этикеток на бутылке не вижу. Немного смущаясь жестом показываю, чтоб мне наливал только «на донышке». От чего-то у меня никак «не складываются отношения» со спиртным. Почему-то пьянею очень быстро, утром голова не болит, но «вчерашнее» помнится как-то смутно. У меня «ранний алкоголизм», как со смехом объясняла такое состояние моя подружка Мишель. Смех-смехом, но стараюсь не злоупотреблять, отговариваясь «спортивным режимом». Ну его нафиг, такие диагнозы. Выпили за знакомство и Порфёненко обтерев руки рушником просит показать мою лицензию пилота.

— Михаил Григорьевич, у меня для Вас есть предложение, но только если ваша лицензия меня устроит. Если Вы действительно пилот и Ваша лицензия это подтвердит, то могу предложить Вам место пилота на время перегона двух самолётов в Асунсьон. А там у меня личный самолёт, о котором Вам и говорил. Если мы сойдёмся в цене, то я его Вам продам. Самолёт хороший, но мне больше не пригодится. Война с Боливией подходит к концу и мой командир, Георгий Иванович Ширкин, твёрдо пообещал мне похлопотать перед Сергеем Францевичем Эрном о моём зачислении в постоянный штат эскадрильи по окончании войны. Господин капитан в хороших отношениях с господином полковником и считает, что отказа мне не будет. У меня большой опыт полётов и два подтверждённых лично сбитых; «Альбатрос» и «Фокер» на германском фронте и один «Викерс» сбитый уже на этой войне, правда сбитый в группе. Так что пока я не «ас», но твёрдо намереваюсь им стать с помощью нового самолёта, за которым и прибыл в Аргентину.

От моей французской лётной лицензии Порфёненко приходит в полный восторг и тут же сходу предлагает поступить добровольцем в парагвайские ВВС. Удостоверения «инструктора по пилотированию» и «военного пилота» вызывают у него искреннее восхищение, и он начинает настойчиво меня уговаривать «соблазняя плюшками»:

— Михаил Григорьевич, зарплата пилотов-добровольцев выплачивается в твёрдой валюте. Месячный оклад в размере пятисот долларов, за вылет на разведку или сопровождение бомбардировщиков выплачивается премия в размере двадцати долларов, если приходиться вступать в бой, то выплаты дополнительно увеличиваются на пятьдесят долларов. За каждый лично сбитый самолёт противника — премия в размере месячного оклада. По окончании боевых действий правительство Парагвая обещает каждому добровольцу земельный надел, а гражданство страны с полным уравниванием в правах с местным населением выдаётся сразу после зачисления в армию и принятия присяги. У нас уже почти сотня офицеров из бывших наших соотечественников и почти две тысячи рядовых солдат и казаков, Вы не пожалеете. Мы построим здесь новую Россию!

Да, мне понятна его тоска по родине и желание вновь её обрести. Но мне новая родина не нужна, у меня она уже есть и твёрдо намерен туда вернуться, только бы из этой дыры выбраться. Но кажется «свет в конце тоннеля» уже забрезжил, осталось только добраться до обещанного самолёта. Разговор тихонько сворачиваю в нужное мне русло и предлагаю отправится в этот самый «Борисов», куда и перегнал свои самолёты отставной поручик, опасаясь их конфискации местными властями. Наивный. Если бы такое решение правительство Аргентины приняло, то самолёты уже носили бы опознавательные знаки ВВС Аргентины и права Парагвая на эти самолёты их бы не остановили. Парагвай Аргентине ни разу не соперник. В недавнем прошлом он уже умылся кровушкой, лишившись и части территорий, и потеряв немало своих мужчин в конфликте против тройственного союза Аргентины, Бразилии и Уругвая. «Маленький, но гордый» Парагвай стал ещё меньше, но гордости и задиристости не утратил, о чём свидетельствует текущая война против «большой и наглой» Боливии.

***

Берём «четырёхногое» такси и едем в «Борисов», который оказался пригородом Буэнос-Айрес и назывался «Berisso». Действительно, созвучные названия. Дорога занимает больше часа и в пути Владимир Николаевич успевает рассказать мне и свою занимательную историю приключений, и по какой надобности он оказался в Аргентине. Сам Порфёненко выходец из мещан Херсонской губернии. В четырнадцатом году оканчивает физико-математический факультет Императорского Новороссийского Университета в Одессе, но с началом войны уходит добровольцем на фронт. Воюет вольноопределяющимся, рядовым пулемётного расчёта пулемётного взвода на западном фронте, в марте пятнадцатого года был ранен. За тот бой и проявленную храбрость получает свой первый Георгиевский крест и лычки младшего унтер-офицера. Лечение проходит в полевом госпитале, расположенном рядом с аэродромом, где и «заразился» авиацией. После излечения написал рапорт и был зачислен в Гатчинскую военную авиационную школу, по окончании которой был направлен на юго-западный фронт в девятнадцатый корпусной авиаотряд. При возвращении из своего первого разведывательного полёта был атакован двумя «Альбатросами», которые он «позорно прошляпил». Но не струсил и вступил с ними в схватку, имея на вооружении лишь один «Льюис» против двух пулемётов у врага. В результате боя один «Альбатрос» был сбит и упал на нашей территории, а второй «ушёл с дымами». Бой Ньюпорта-одиночки против двух германских самолётов происходил на глазах у многочисленных наблюдателей с обеих сторон фронта и вызвал большой подъём воодушевления у русских солдат. Сведения, доставленные отважным лётчиком, также оказались ценными. Как итог — очередное повышение в звании до старшего унтер-офицера и второй Георгиевский крест, о чём Владимир Николаевич поведал с гордостью и смущением, всё-таки он «ушами-то прохлопал», хоть и не оплошал в итоге. Но командование оценило смелость героя и вскоре направило бывшего выпускника университета на четырёх месячные краткосрочные курсы во фронтовую школу прапорщиков. При выпуске воспользовался привилегией годичного срока службы и имея за плечами техническое университетское образование аттестовался на офицерский чин получив звание подпоручика.

Далее служба продолжалась в том же девятнадцатом авиаотряде, но уже в должности старшего лётчика звена. Теперь добавились обязанности командира и вновь отличился, но уже при отражении вражеского налёта бомбардировщиков на наши позиции. Будучи ранен, из боя не вышел и в составе звена продолжал атаковать численно превосходящего противника пока тот не отказался от своих намерений и не убрался восвояси. Сел на поле сразу за нашими траншеями и потерял сознание от потери крови. Опять длительное лечение в госпитале и награда орденом Святого Станислава третьей степени с мечами. Последнюю свою награду, «клюкву» на наградной кортик за сбитый в бою «Фокер» и опять в дуэли «один против двух» получил уже в январе семнадцатого года, после чего был досрочно произведён в поручики и откомандирован в Ревель для освоения полётов на гидроплане, где был включён во вторую авиагруппу четырнадцатого корпусного авиаотряда Балтийской воздушной дивизии. Но надолго там не задержался, так как вновь был командирован, на этот раз во Францию для освоения новых типов самолётов-истребителей. Генеральный штаб планировал создать несколько авиаэскадрилий из русских пилотов на французских самолётах для поддержки Русского Экспедиционного Корпуса во Франции. Но вмешалась и спутала все карты революция в России. Корпус был расформирован. До конца войны служил добровольцем во французских ВВС, но как заметил сам Порфёненко, «служба была кислой», только редкие вылеты на патрулирование и дежурство по аэродрому. Французское командование не очень-то доверяло русским добровольцам, опасаясь пагубного влияния «революционных настроений» на умы французских военных.

По окончании войны помыкавшись в поисках работы и не найдя для себя места во Франции, купил билет на пароход и отплыл в Квебек. Первое время работал в порту грузчиком, но затем осмотревшись и освоившись переехал в Монреаль и записался в труппу «Воздушного Цирка». Вначале прыгал с парашютом, но затем перешёл пилотом в пилотажную группу. До начала Великой Депрессии воздушный цирк процветал, но затем всё рухнуло, и труппа распалась. Накопленные сбережения начали таять и тут случайно на глаза попалось объявление о продаже самолёта-биплана. Прежний владелец, лётчик-любитель погиб при неудачной посадке. Ось шасси при приземлении на опушку рощи ударилась об неприметный пень и лопнула. Авария пустяковая, самолёт не сильно-то и пострадал, но вот пилот по какой-то причине оказался не пристёгнут, от удара вылетел из кабины и расшибся о землю насмерть. Самолёт почти новый и при первой покупке стоил шесть тысяч долларов, но вдова соглашается сделать «скидку на ремонт», и Parks P-2A обходится новому владельцу всего в пять с половиной. Владимир разыскивает своего соотечественника, хорошего знакомого и друга. Бывшего парашютиста из «воздушного цирка» Сашу Александрова и тот соглашается «попрыгать», но только до Остина, где находятся штаб-квартиры многих нефтяных компаний, которым он хочет предложить свои услуги. Так как по образованию он инженер-химик и имел ещё довоенный опыт бурения нефтяных скважин где-то в Сибири. Вот они и «попрыгали на Кузнечике» из Канады в США.

— Почему «Кузнечик»? — мой новый знакомый смущённо улыбается. — Так у нас на Херсонщине знаешь какие кузнечики бывают? Во! — и я вижу оттопыренный большой палец. — Не кузнечики, а настоящие кони! И окрашены интересно. Надкрылки красно-бордовые, спинка красно-оранжевая, а брюшко светло-оранжевое. Совсем как у моего самолёта, да ты сам увидишь!

В Остине соотечественники расстались, а перед Владимиром в полный рост встала дилемма: продать самолёт и искать работу, или попробовать выступать в одиночку и катать пассажиров на ярмарках. Но тут опять всё решил случай. Так и не приняв конкретного решения отставной поручик направился в Мексику, где заменил двигатель самолёта на новый, подвернувшийся «по случаю» и провёл самолёту полный технический осмотр и регламентное обслуживание. Вот там, в Мехико, он и прочитал воззвание Беляева Ивана Тимофеевича, бывшего генерала русской императорской армии. Обращённое к русским соотечественникам-иммигрантам с просьбой о помощи Парагваю в борьбе против Боливии, на стороне которой выступили «старые знакомые» по недавней войне в Европе — «германские недобитки». Прочитал и долго раздумывать не стал. Установил два дополнительных топливных бака и привычно «попрыгал» по западному побережью в сторону Чили. Так и «допрыгал» до чилийской Каламы, а оттуда уже махнул через Анды в аргентинский Сан-Педро, откуда до Асунсьона было «рукой подать». На всё про всё ушло три месяца, но и Владимир не просто так время проводил. Надо было и дорогу узнать перед очередным прыжком и денег на бензин заработать. Не во всех городках находились желающие покататься за пять долларов. Иногда профессию грузчика и разнорабочего приходилось вспоминать. Но как только накапливалась необходимая сумма, «Кузнечик» вновь отправлялся в полёт. И в итоге наконец-то благополучно долетел до Асунсьона. Лётные документы были в порядке, да и «кроки» с маршрутом из Канады в Парагвай вызывали уважение. Так что зачислили в ВВС без проблем, вот и воюет уже два года.

Только какая это война для настоящего боевого лётчика? У Парагвая самолётов-то раз-два и обчёлся. В Боливии такая же картина, хотя там самолётов побольше, всё-таки страна побогаче нищего Парагвая. Но войну проиграет всё равно. Там во главе армии стоит германский генералитет, а в Парагвае — российский. А русский прусака бил завсегда! Вот из-за неразберихи с самолётами Порфёнов и прибыл в Буэнос-Айрес. Правительство Парагвая решило закупить в Италии пятнадцать истребителей, но денег как обычно и бывает хватило только на семь. А когда ящики с грузом прибыли в Асунсьон и самолёты начали собирать, оказалось, что их вообще всего пять. А где ещё два, полностью оплаченные? Стали разбираться. Фирма «Фиат» утверждает, что груз полностью укомплектован, отправлен и высылает подтверждающие документы. Ищите у себя! А где? Вот и отправили Владимира Николаевича на поиски. И нашёл! Там же, куда была доставлена первая партия самолётов, в грузовом порту Буэнос-Айреса, только в другом ангаре. Предыдущие горе-получатели груза самолётов в глаза не видели, да и с грамотностью у них просто беда, вот и не сверили накладные. Метисы! Что с них возьмёшь? Так и потеряли больше года на поиски. А Порфёненко уложился в два месяца вместе со сборкой самолётов. Профи! Да ещё и женщину себе нашёл... Профи вдвойне!

***

Так за разговорами и до «Борисова» доехали. А там я вышел из пролётки, ахнул и рот разинул. Это Аргентина? Ущипните меня кто-нибудь, да покрепче! Белёные известью хаты-мазанки, резные и расписанные цветами наличники. Занавесочки на окнах кружевные и цветами да петухами вышитые. Плетни! А на кольях горшки и крынки нанизаны, то ли сохнут, то ли для красоты висят. По улицам куры вперемежку с гусями и индейками бродят, в хлеву свиньи хрюкают, на выгоне коровы пасутся, вот только козы подкачали. Какие-то они «не украинские», раньше никогда не встречал такую «лохмато-волосатую» породу, но наглостью моим «одесским» не уступят, так и норовят в огород или палисадник пробраться и что-нибудь там сожрать. И цветы кругом, и в палисадниках, и в огородах. А что? Подсолнух тоже цветок! Короче, у меня чуть полный разрыв шаблона не случился.

— Что, Михаил Григорьевич? Тоже обомлел? Вот и я также стоял, когда два месяца назад сюда попал. А уж когда свою Галю впервые увидел, то понял, что совсем пропал. Словно опять на свою родную Херсонщину вернулся. Первые поселенцы в Борисов прибыли ещё до революции. В основном с Волыни и Галиции. После революции и гражданской войны с юга России тоже много переселенцев перебралось сюда. Моя Галя вместе с родителями в двадцать первом году добралась. Ей всего восемнадцать было, а уже вдова. Вот и куковала в одиночестве. А за кого здесь пойдёшь? Индейцы даже крещёные, все страшны как черти, к тому же всё равно дикари, хоть и пообтесались немного. Наших парней мало, им на белый свет посмотреть хочется, и сельская жизнь их не привлекает, а те что остаются — просто нарасхват. Вот и выкобениваются, перебирают да ищут невест что побогаче, но тут девчата у нас все хорошие. Просто как на подбор, кровь с молоком и всё что надо при них. Да сам сегодня увидишь!

Хм, мне становится немного смешно, и я ухмыляюсь. Поручик-то не оставляет надежд «заякорить» меня на этой земле. Как бы и «медовую ловушку» мне сегодня не подсунул. Хотя, нет. На такое он не способен, судя по тому, что от него услышал он слишком честен и благороден, и наивен. Несмотря на все его годы. Но вот как-то надо разузнать, не сохранились ли у него те «кроки», о которых он упомянул? Очень меня заинтересовал его «прыжок» через Анды. Если это смог сделать Порфёненко, то по его следам и подавно смогу повторить. Тут из хаты во двор выбегает молодая женщина и глядя на нас встревоженно замирает, а Владимир Николаевич просто расцветает.

— Галя! А у нас сегодня гость. Смотри какого молоденького хлопчика я привёз! Предупредишь Панаса Сидоровича чтоб баньку протопил? — и виновато вздохнув добавляет: — Улетаю завтра, надо бы соседей позвать вечером. Посидеть душевно, песен попеть. Кто знает, когда свидимся? — и уже обнимая женщину за вздрагивающие плечи успокаивающе шепчет: — Не плачь кохана, я обязательно вернусь, только жди меня!

Оставив свои вещи в хате идём на выгон где стоит общинный амбар, ставший временным ангаром для самолётов. Да уж! Фиат CR.20bis на первый взгляд выглядит как родной брат моей «кошечки», но отличия есть. Одноместный, крепление колёс на раздельных стойках с жидкостно-газовыми амортизаторами, а не посредством центральной оси как у моей «тигры». Места крепления для двух пулемётов «Викерс» перед кабиной пилота пока свободны и скрыты кожухом фюзеляжа. Но это понятно, никто в здравом уме не разрешит перегон чужого вооружённого «транзитника». Внутри кабины пилота по бокам фюзеляжа у приборной панели замечаю какие-то непонятные мне скобы. На мой вопросительный взгляд Порфёненко поясняет:

— Это рычаги перезарядки пулемётов. Сейчас они застопорены, но, когда будут установлены пулемёты стопоры сниму. Если во время стрельбы патрон заклинит в стволе, достаточно дёрнуть за рычаг и заклинивший патрон выпадет. Поможешь мне пулемёты установить и пристрелять на стрельбище? А я тебе за это пострелять дам! — вот же хитрован! Да кто ж от такого предложения откажется? Только не я!

Оптический авиационный прицел я уже видел на «Девуатине», здесь стоит похожий. На первый взгляд опасная штука и как-то боязно в него заглядывать, если самолёт «тормознёт», то и глазом можно насадиться как на копьё. Хорошо, что в воздухе тормозить не об что. Но прицел, по моему мнению, никудышный. Нихрена в него не видно и как через него прицеливаться в бою понятия не имею. Мой друг Поль Рене тоже разделял подобное мнение и говорил, что целиться надо «по курсу», но для этого пулемёты должны быть хорошо отцентрованы и пристреляны, а пилот должен знать «своё место» и не ёрзать в кресле. В общем-то, здравое суждение. Тем более, что сам Рене предпочитал стрелять с расстояния в сорок-пятьдесят метров и тут трудно промахнуться даже без прицела. Из незнакомого только гашетки на ручке управления. У меня на «тигре» они вообще отсутствовали. Порфёненко поясняет, что это новая модификация, на прежних типах самолётов стрельба велась «по старинке», посредством спусковой скобы на пистолетной рукоятке пулемёта. Зажимай ручку управления самолётом левой рукой или коленями, если стоят два пулемёта и стреляй. В общем, как хочешь, так и выкручивайся, какая уж тут точность стрельбы? С разрешения «нанимателя» откинул предохранительную скобу с «баранки» на ручке управления и примерился. Хм, удобно. Каждая ладонь держится за свою половинку «кренделя», а большие пальцы ложатся на гашетки электроспуска. Правый палец — правый пулемёт, левый — соответственно левый пулемёт. Жмёшь на обе, стреляешь «с двух рук» как ковбой. Предохранительная скоба откидывается движением больших пальцев вверх с небольшим усилием, а затем уже сама фиксируется пружинкой в открытом состоянии. Закрывается указательными пальцами движением «вверх и на себя». Очень функционально. Визуальный осмотр «Фиатов» показал, что они в полном порядке и к вылету готовы. Что ж, значит завтра вновь в небо!

***

В бане парюсь вместе с «дядькой Опанасом», он сам предложил так к нему обращаться. Да уж, совсем я отвык от бани. Когда в последний-то раз парился? Да ещё в прошлой жизни! В этой только ванна и душ. Эх! Какое же это наслаждение! А вот семья Панаса оказывается тоже с Херсонщины и, по его словам, он успел хлебнуть горя «в смутное время». И то, что сейчас на его родине «красные» он тоже знает, как и то что я с Одессы. Так-то в последнее время и не скрываю ни от кого, откуда я родом. Надоело мне от всех таиться, да и стоит ли? Вот и Панас разглядывает меня исподтишка, словно надеясь найти у меня дьявольский хвост или рога. Пусть смотрит, мне не жалко. Может что и найдёт, или поймёт.

— А ты крестик-то в рот зачем спрятал? Али потерять боишься? Чудно мне, сам говоришь, что советский, а крест носишь. Неужто большевики крещёными бывают?

— Ничего я не боюсь, только ты дядька Опанас так наподдавал жару, что об медь обжечься опасаюсь. И насчёт крещёных большевиков ничего тебе сказать не могу, я не большевик, и в пионерах-комсомольцах тоже не состоял. Но, наверное, в детстве и они крещёными были, а то что крест ношу, так советская власть религию не одобряет, но терпит. И носить нательный крестик или нет, так это от самого человека зависит.

— Ну-ну. Сладко ты поёшь хлопец, я бы вот посмотрел, как ты заголосишь, когда в свою Одессу с крестиком-то вернёшься!

— А что мне не петь-то, я ж музыкант. — стараюсь перевести неприятный для меня разговор в шутку. В чём-то Панас прав, мои близкие друзья и знакомые видели у меня крестик. Сам к кресту отношусь спокойно и религиозным адептом никогда не был, хоть и крестился в зрелом возрасте. Но тогда «мода» на это пошла, вот и не захотел выделяться, конформист хренов. А вот сейчас уже и не знаю, как быть. Крестик-то мне как память достался и снимать его как-то совсем не хочется. Своего рода талисман и оберег, хотя это совсем не христианские ценности, а скорее языческие. Ладно, «я подумаю об этом завтра». ©

— Тю-у-у! Музыкант, а ты на жизнь-то чем зарабатываешь? Какое у тебя в руках ремесло?

— Так песни сочиняю и пою. Музыку тоже сочиняю и играю. Мне нравится, людям тоже. — пожимаю плечами. — С чего ещё может жить музыкант?

— Не, ты не понял! Я тоже люблю песни петь, хоть и нравится это не всем. Я спрашиваю, чем на своё прожитие зарабатываешь?

— Так музыкой и зарабатываю! Чего тут непонятного?

— Тю-у-у! Да ты совсем негодящий оказывается! А я-то своё время тут на тебя зазря трачу! Соседи вот интересовались и тебя поспрашивать велели, разузнать что ты за человек. А что теперь им скажу? Мол, лицом пригож, телом чист, а всё мущинское в исправности и другим на зависть? Так это в мужчине не главное. Не кормилец ты! Не отдадут мои знакомцы за тебя своих дочек! — мой собеседник явно разочарован и мне становится интересно.

— Дядька Опанас, а что по-твоему в мужчине главное?

— Как что? Руки! И то дело, что честным трудом дозволяет семью в достатке и порядке содержать. Вот зятя моего возьми. Орёл! Как только дочку мою приметил, так сразу и свататься пришёл. И не остановило его что не девица она, и перестарок. Сразу увидел, что Галя баба годная и работящая, да и сам работящий. Охфицер! Лётчик!

— За месяц зарабатывает больше, чем я на своей скотобойне за полгода. За таким мужем моя дочка как за каменной стеной будет. А ты? Много ты на ярмарках своими песнями заработаешь? Да видел я этих музыкантов... Пьянь да голь перекатная, ни кола, ни двора! — Панас в сердцах сплёвывает, мы ополаскиваемся и в молчании одеваемся.

Вечером во дворе расставляются столы и лавки, выставляется угощение и подходят принаряженные гости. Тоже несут у кого что есть, чтоб не с пустыми руками и разинутым ртом на чужой каравай, а со своей снедью. И дочек приводят, действительно — «кровь с молоком». Все как на подбор, одна другой краше и «всё при них». Видимо перспектива выдать родимую кровиночку замуж «за своего», хоть и «голодранца», всё-таки выглядит предпочтительней, чем замужество с «нехристем-дикарём». Ловлю на себе и бесцеремонно-оценивающие взгляды родителей и заинтересованные девичьи. И мне становится немного неуютно. Я не племенной жеребец чтоб так откровенно меня разглядывать, да и без толку эти «смотрины», завтра поутру мы улетаем. Поручик торопится воротиться в часть, да и мне уже не терпится поскорее «вернуться домой». «Проводины» в полном разгаре, Галя уже успела и порыдать всласть, и поголосить, и успокоиться, чтоб не портить гостям праздника своими слезами. Гости изрядно выпили под напутственные речи и пожелания «не посрамить славы русского оружия» и «всыпать германцу перца под хвост». О самих боливийцах упоминают вскользь как о дикарях, не заслуживающих внимания. Дикари, они и есть дикари, что боливийские, что парагвайские, что свои «местные» аргентинские. Нехристи, что о них попусту болтать? Пришло время песен и плясок. А то что это за праздник, если нет танцев и глотку всласть нельзя подрать? Душа требует... расступись народ честной! Ко мне пробирается подвыпивший Панас и подвинув кого-то из гостей садится рядом на лавку.

— Микола, так Володимир кажет, ты тоже пилот? А чего молчал? Зять говорит, завтра на фронт самолёты начнёте перегонять. Ты тоже в военные лётчики поступишь? Це — дило! Давай за это выпьем! — и Панас пытается налить в мою стопку самогон, но я прикрываю её рукой.

— Не, дядька Опанас, я не пью. Завтра в полёт и не хочу по пьяни разбиться. И Владимиру Николаевичу тоже больше не наливайте, а то ему отказать Вам будет неудобно, но это может привести к трагедии. Вы же не хотите, чтоб из-за Вашего гостеприимства Галя опять осталась вдовой?

— Тьфу-ты! Сплюнь дурень! Как и подумать о том мог? — Панас сердито смотрит на меня, затем переводит взгляд в сторону дочери. Грозно хмурит брови и взглядом показывает ей на полную стопку возле мужниной руки. Та понятливо кивает и словно по мановению волшебной палочки стопка тут же сменяется на стакан с компотом. Никто и заметить ничего не успел. Однако, какая у Панаса понятливая и проворная дочь!

— Но хоть споёшь? Али музыканту за песню грошики потребны? — Панас явно меня подначивает.

— Обязательно спою. Пусть народ напляшется вволю, а как устанет да передыха запросит, так и спою! — это уже отговариваюсь от немедленного исполнения вокала «по просьбам публики». Мне самому интересно послушать, что сейчас «поют в глубинке». Панас возвращается на своё место, а я просто сижу и наслаждаюсь атмосферой праздника, поднимая стакан с компотом, когда следует очередной тост.

Поют в основном украинские песни, некоторые слышу впервые, а судя по малознакомым, но характерным словам, это скорее всего песни Волыни, Галиции или Закарпатья. Слышны и казачьи песни на русском языке. Это видимо уже привезли с собой эмигранты из последней волны переселенцев с южных регионов России и Украины. Практически все песни в хоровом исполнении и аккомпанирует «хору» местный любительский «ансамбль народной музыки». Пусть не профессионально и не совсем слаженно, но от души и с удовольствием. В одном из перерывов на «перевести дух» подхожу к музыкантам и прошу разрешения сыграть на аккордеоне. Мне не отказывают и присаживаюсь на лавку у стола. Пробегаю по клавишам, и убедившись в исправности инструмента исполняю просьбу дядьки Опанаса:

Ніч яка, Господи! Місячна, зоряна: ясно, хоч голки збирай...

Вийди, коханая, працею зморена, хоч на хвилиночку в гай!

За столами смолкает шум и говор, а музыканты поспешно разбирают свои отложенные в сторону инструменты и подключаются к исполнению, так и не успев толком закусить.

Сядем укупі ми тут під калиною — i над панами я пан...

Глянь, моя рибонько, — срібною хвилею стелеться полем туман.

Я пою в полный голос и у меня легко и покойно на душе. Словно я у себя на Родине и вокруг меня мои старые друзья и знакомые. Аккордеонист, лишённый инструмента, поспешно записывает слова песни в пухлую тетрадку, а его сотоварищи как могут мне подыгрывают, но полностью признавая моё право на соло и лишь чуть слышно аккомпанируя аккордеону. Интересно, неужели эту старинную песню, написанную Михаилом Старицким здесь ещё никто не слышал? А как запомнят мелодию? Что-то сомневаюсь в том, что здесь у кого-то есть музыкальное образование и знание нотной грамоты. Но эти мысли лишь небольшой фон и не мешают мне полностью отдаваться пению и игре. Я играю и вспоминаю замечательного советского киноактёра и режиссёра Леонида Фёдоровича Быкова, которому сейчас ещё нет и шести лет. Но который вырастет и снимет культовый советский фильм о лётчиках на войне, песня из которого обретёт своё второе дыхание. Будем Жить! И мы обязательно будем жить и петь замечательные песни. В том числе и из этого кинофильма.

https://youtu.be/I3Jou2exqSs

***

«Проводы» закончились далеко за полночь, но я ушёл раньше. Мой «сольник» растянулся почти на час, да потом ещё тексты песен правил. Хорошо, что «нотных грамотеев» среди музыкантов не нашлось, а то бы и до утра провозился, но «лабухи» божились, что все песни переняли на слух. Дай-то бог, мне не жалко, пусть поют. Но затем перед моими глазами как-то подозрительно часто замелькала «кровь с молоком», а меня начали усиленно зазывать в гости, обещая отдельную горенку с пуховой перинкой и намекая что: «У Опанаса в хате тесно». Ага, вот так вот ляжешь на перинку с подушкой в обнимку, а проснёшься с дивчиной под боком. И пожалуйте бриться! В смысле жениться. Нет уж! В тесноте да не в обиде. Отговорился ранним вылетом и ушёл спать, да и поручик с молодой женой вскоре явились «прощаться». Но этого уже не слышал, устал как собака и сладко дрых «без задних ног», даже не помню, что и снилось-то.

Утро ясное, на небе ни облачка и видимость «миллион на миллион». У земли слабый ветерок, но без порывов. Владимир Николаевич прощается с семьёй, садится в свой «Фиат» и уходит на взлёт. Я пока остаюсь на земле. По договорённости с Порфёненко дождусь окончания его «пилотажа» и только после этого взлечу. На мне второй комплект лётной формы, что запасливый пилот приобрёл для себя, но для меня не пожалел. Комплекция у нас одинаковая и галифе с гимнастёркой подошли мне «как родные», только реглан на размер больше, но это не существенно. И ботинки с крагами тоже оказались впору. Раньше думал, что они только с обмотками носятся, оказалось есть вариант с носками и крагами. Мой саквояж и «костюмчик от Кравица» аккуратно упакованный в тючок вполне себе спокойно поместились в рундук за спинкой кресла пилота. Чаша кресла уже выполнена в классической форме, но вместо парашюта в чаше опять лежит кожаная подушка, набитая овечьей шерстью. Понятно, «Парашют в комплектацию самолёта не входит». © Ну да ладно, мне ж не воевать на нём, а только до аэродрома долететь. Надеюсь, что долечу без лётных происшествий.

Бравый поручик действительно оказался отличным лётчиком-пилотажником, так он в «воздушном цирке» без малого десять лет выступал. Наловчился. Но вот о чём его голова садовая думает, это уже мне непонятно. Так и выкидыша у молодой жены дождаться недолго, а то что «у Гали задержки и все сроки прошли», мне «будущий папаша» уже успел похвастаться пока мы к взлёту готовились. Подхожу к женщине, беру её за руку и начинаю комментировать фигуры самолёта, попутно громко нахваливая пилота (и проклиная про себя эту бестолочь), объясняя для чего в воздухе нужна та или иная фигура и какую роль она играет в бою. В общем, убедил взволнованную молодку, что ни один враг к такому мастеру-виртуозу и близко не подберётся и она может быть за мужа совершенно спокойна. Вроде бы успокоил. Но вот самолёт встаёт на круг ожидания и приходит моё время. Прощаюсь с дядькой Опанасом и тот горестно вздыхает:

— Эх, Михась! Жаль у меня ещё одной дочки нету. Я б за тебя отдал её не задумываясь! Но ты, если что, нас не забывай и приезжай. За тебя любая наша краля с удовольствием пойдёт. И песни ты ладно складываешь, и поёшь душевно и дело у тебя стоящее! Глянь, все девчата только на тебя и смотрят!

Это действительно так. На селе и в маленьких городках вообще все рано встают, а тут такое событие! Посмотреть на «еропланы» сбежалась вся округа, но мне уже пора. Сажусь в кресло, пристёгиваюсь и зажимаю тормоза. По моей команде из-под колёс убирают тормозные башмаки и подаю команду «от винта». Хоть и нет здесь авиамеханика и пуск двигателя от сжатого воздуха, но регламент есть регламент, мало ли какой недоумок под винт сунется. Винт начинает раскручиваться, включаю магнето, открываю подачу топлива и одновременно закрываю подачу сжатого воздуха. Двигатель чихает, взрыкивает и начинает работать в штатном режиме. Отпускаю тормоза и самолёт слегка раскачиваясь начинает выкатываться на выгон. У этой модели вместо костыля установлен дутик и качусь по земле без привычной мне тряски. Добавляю оборотов и зажимаю тормоза прогревая двигатель. Но вот пришло время взлетать. Делаю небольшой круг над полем, приветливо покачиваю зрителям крыльями и набираю высоту.

Опасаясь за «казённое имущество» Владимир Николаевич строго-настрого запретил мне «крутить фигуры», но попробуй тут удержись после его выступления и тех ожидающих взглядов от местных красоток что меня провожали. Пилот я или пивень из курятника, что только кукарекает громко, но на плетень и тот с трудом взлетает? Оглядываюсь в поисках своего «ведущего» и заметив его кручу рукой над головой, подавая сигнал, что иду вверх. «Горка» и разогнавщись с «горы» сразу исполняю «хаммерхед», вновь «горка», «мёртвая петля», «иммельман», «бочка», «бочка размазанная», вновь «горка» и «сплит». «Крен» и с крутого «виража» сбросив скорость выхожу и занимаю своё место рядом с Порфёненко. Всё, можно лететь! «Командир» грозит мне кулаком, но потом не выдерживает и хохочет, показывая большой палец. Он меня прекрасно понимает и не осуждает, а грозит для порядка.

«Строем фронта», то бишь «крыло к крылу» идём вдоль реки Парана до Росарио, там первая посадка. Могли бы и с одной дозаправкой перелететь до Асунсьона, но Порфёненко не хочет рисковать. Всё-таки двигатели ещё «не обкатанные», да и крепление расчалок надо проверить. Мало ли, может от тряски ослабли? Но всё в порядке и дозаправившись берём курс на Ресистенсию, это уже близко к максимальной «паспортной» дальности в восемьсот километров. В Ресистенсии вновь заправляемся и оформляем на таможне «перевозку транзитного груза» через границу с Парагваем. Документы в порядке, все подписи и печати на своих местах, таможенный сбор уплачен. А в ящиках на пароходе и по реке, или «своим ходом» по воздуху, чиновника не интересует совершенно, это не его проблемы. Вновь разбег, короткий полёт и через два часа садимся на взлётное поле вблизи столицы Парагвая. Моё путешествие окончено. Сейчас оформим купчую на биплан, переоформим документы на «Кузнечика» и завтра с утра слетаем в парагвайский форт Филадельфия на расположенную там «авиабазу». Установим и пристреляем пулемёты, переночуем и утром вернёмся в Асунсьон. «Кузнечик» уступит место в ангаре моему истребителю, и мы разлетимся с Владимиром Николаевичем в разные стороны. Он на фронт, я в Чили.

Вечером в гостинице тщательно изучаю топографическую карту с нанесёнными от руки ориентирами перелёта (те самые «кроки») и старательно запоминаю все наставления Порфёненко о предстоящем маршруте. От него же узнаю, что Анды вообще-то «покорены» уже давно, это сделал француз Жан Мермоз проложив «воздушный мост» из аргентинского Буэнос-Айрес в чилийский Сантьяго. Но этих карт у меня нет и вряд ли где их добуду, так что пояснения своего «штурмана» слушаю внимательно. Первоначально у меня была идея «перепрыгнуть» Анды, продать самолёт, сесть на корабль до Панамы и уже оттуда пароходом добираться до Нью-Йорка. Однако теперь у меня есть самодельная, но очень подробная карта до самой столицы Канады. Но мне хватит проработанного маршрута и до Индианаполиса. А уж оттуда до Нью-Йорка как-нибудь и без карты долечу. С подвесными баками как раз один перелёт на максимальную дальность. В крайнем случае сяду по пути и дозаправлюсь. И по просьбе Порфёненко задержусь на сутки в Остине. Попытаюсь что-нибудь разузнать о судьбе его товарища. И в случае успешных поисков передам последнему привет и небольшое «вспомоществование» от старого товарища.

***

Ранним утром вылетаем на «авиабазу» и через два с половиной часа неспешного полёта уже заходим на посадку, тут по прямой чуть меньше пяти сотен километров. А вот с установкой пулемётов и пристрелкой пришлось повозиться. Целая эпопея вышла, так и мы не мастера-оружейники. Думал будем пристреливать пулемёты в полёте и по конусу, но оказалось, что всё происходит на земле. Откатили вручную самолёты на край поля к стрельбищу. Выставили истребитель поручика на специальную дощатую площадку, выровняли в горизонтали и вертикали, замерили расстояние от «пола» до ствола пулемёта и два помощника из аэродромной обслуги убежали с этой меркой на другой конец стрельбища, специально обвалованного высоким насыпным холмом. Выставили окрашенные в чёрный цвет щиты-пулеулавливатели на нужную высоту и спрятались в блиндаж с полевым телефоном, чтоб корректировать стрельбу. А затем забиваешь в пулемётную ленту пять патронов и даёшь короткую очередь. Получаешь от «корректировщиков» указания по телефону, регулируешь крепление турели в зависимости от того куда пули попали и снова стреляешь. А добившись попадания в цель, контришь регулировочные болты крепления намертво. Так же пристреляли второй пулемёт, а затем и мой «Фиат». Напоследок «синхронная» стрельба, но без работающего двигателя. Заряжаешь по десять патронов в обе ленты и лупишь с двух стволов.

Промахнуться трудно, щиты размером три на три метра и расстояние до них всего двести метров. Но разброс такой, что мама не горюй! Однако Порфёненко доволен, из двадцати патронов с двух пулемётов все пули в щите, а то что между пулевыми отверстиями расстояние в три-четыре метра, так и самолёт — мишень большая, авось куда-нибудь и попадёшь! То, что при стрельбе самолёт трясётся как лихорадочный, а в полёте ещё вибрация от двигателя добавится и раскачивание от потока воздуха начнётся, его совершенно не волнует. Это обычные «издержки» и обращать на это внимание не стоит. Пристреляв пулемёты оставляем их оружейникам для чистки и перезарядки, а сами направляемся в казармы отдыхать. Так-то и пристрелку должны проводить оружейники, но Владимир Николаевич «личное оружие» предпочитает пристреливать сам. В общем-то логично, если есть время и желание. Я иду в небольшую комнату отдыха в казарме изучать «кроки», а поручик отправляется «радировать» и докладывать вышестоящему начальству о прибывших «на авиабазу» самолётах и готовности приступить к своим обязанностям, как только сопроводит меня в Асунсьон. Ночь проходит тихо и безмятежно, но вот спокойно позавтракать нам не дают.

Только мы принялись за кофе, как прибежал посыльный и сообщил, что «господина primero Teniente» срочно требуют «к радио» из штаба полка. Провожаю уходящего «поручика» удивлённым взглядом. Что ж он поскромничал и не сказал, что теперь ходит в офицерском чине «старшего лейтенанта»? Но тут же переключаюсь на более насущную проблему. Этот срочный вызов может означать только одно, Порфёненко отзывают в часть и наш полёт в Асунсьон отменяется. В одиночку мне никто не позволит лететь на боевом самолёте, тем более в направлении столицы государства. Чёрт! Надо бы не забыть забрать из самолёта свои вещи, а то поручик, вернее «старлей», улетит и меня тут же пинком под зад выпнут с территории военной базы. И вот как мне теперь в Асунсьон возвращаться? Это по воздуху меньше трёх часов неспешного полёта. По земле, да ещё не зная дорог, хрен знает сколько времени придётся добираться. Ещё вопрос, смогу ли тут нанять машину. Форт совсем маленький, а поселение русских меннонитов, основанное рядом с фортом совсем недавно беженцами раскольниками-протестантами из СССР, с воздуха совсем крошечным выглядит. И кроме флегматичных лошадок, пасущихся на выгоне, другого «автотранспорта» что-то не видно. Вот за что мне это всё, «как бедному Иванушке, которому всюду одни камушки»? Блин! Порфёненко возвращается через двадцать минут и уже по его виду понимаю, что оказался прав в своих предположениях.

— Михаил Григорьевич, тут такое дело. Расскажу вкратце, большого секрета в этом уже нет. В конце мая наши войска потерпели значительный урон от боливийцев под Балливианом и в последнее время готовили ответную контратаку. Для этого началась скрытная переброска войск и артиллерии на наш плацдарм в Каньяда Бланка. Но сегодня утром в районе плацдарма были обнаружены два вражеских самолёта-разведчика. Наши самолёты их отогнали, но есть вероятность, что переброску войск заметили. На нашем аэродроме всего три самолёта-истребителя и два лёгких бомбардировщика. По распоряжению его превосходительства генерал-лейтенанта Николая Францевича Эрна мне приказано немедленно вылетать в расположение дивизии на полевой аэродром. - Порфёненко смущённо вздыхает:

— Что касается Вас, то приказано извиниться за неудобство и предложить добираться в Асунсьон своими силами, так как в Форте никаких машин в наличии нет. По прибытии в Столицу Вам необходимо обратиться в военную администрацию для получения полагающейся компенсации за наём транспортного средства и денежной выплаты за перегон истребителя на военно-воздушную базу в форт Филадельфия. Необходимые распоряжения уже отданы. Но Николай Францевич предлагает Вам завершить перегон самолёта на полевой аэродром в район Каньяда Бланка, тут всего двести километров по прямой. И в свою очередь гарантирует не только щедрое вознаграждение за перегон самолёта, но и автомобиль для возвращения в Асунсьон. — Порфёненко виновато разводит руками, понимая в какое трудное положение он меня поставил, хоть и не по своей воле. Но мой ответ приводит его в изумление и восторг:

— Господин старший лейтенант, принимайте на себя командование и обязанности ведущего. Лётчик Лапин к вылету готов!

— Михаил Григорьевич! Я в Вас не сомневался! — в порыве чувств Владимир Николаевич с жаром пожимает мне руку и сообщает: — Тогда не станем терять времени, самолёты к вылету готовы!

Ну, да. Он-то во мне не сомневается, а вот я? Но моё решение принято тоже не спонтанно. Во-первых, если боливийские разведчики засекли переброску войск, то пока они об этом сообщат своему командованию, пока будет принято решение на бомбардировку, пока соберут ударную группу и разработают план операции времени пройдёт немало. Так что ранее завтрашнего утра налёта можно не ожидать. А до полевого аэродрома, куда следует перегнать самолёты, меньше двухсот километров. Это менее часа полёта. Так что, «раньше сядешь, раньше выйдешь». © И во-вторых, автомобиль, обещанный командованием, это очень «сладкая морковка». Пусть выделят и не лимузин из генеральского гаража, а самую затрапезную колымагу, но «лучше плохо ехать, чем хорошо идти» ©, эту солдатскую мудрость я усвоил ещё на своей срочной службе. Да и случайной встречи с воздушными разведчиками противника не опасаюсь. Наши «Фиаты» на сегодняшний день на этом театре военных действий вполне себе годная «вундервафля» и способны на равных побороться с боливийскими истребителями, а для устаревших бомбардировщиков вообще являются приговором. Новых самолётов у Боливии нет и не ожидаются, а старые английские «Викерс143» уступают нашим «Фиатам CR.20bis» в скорости и маневренности. Других истребителей, тем более вражеских бомбардировщиков, вообще не опасаюсь. Старьё времён окончания первой мировой войны, давно просящееся на свалку. Разве что американские закупки? Но это маловероятно, по нынешним законам они под эмбарго попадают, так что лечу со спокойным сердцем. Лёгкая прогулка «до гаража», чего уж там? Сяду, сдам самолёт и отчалю в Асунсьон. Что-то задержался я тут.

***

По времени уже должны подлетать и стрелка-указатель недвусмысленно на это намекает, сообщая что бензина в баках осталось меньше четверти. Топлива на «авиабазе» не оказалось совсем и летим на остатках того горючего, что заправили в Асунсьоне. Как-то неуютно себя чувствую, не дай бог тут пойти на вынужденную посадку, такого и врагу не пожелаешь. Местность абсолютно безлюдная. Сверху не видно не то чтобы поселений, а вообще никаких строений или других следов цивилизации. Сплошные непроходимые джунгли на всём пути от Буэнос-Айрес до Асунсьона, при перелёте в форт Филадельфия сменились обширными пустошами саванны с чахлой кустарниковой растительностью и редкими рощицами. Под крыльями самолёта просматривалась только унылая холмистая равнина с песчаными пустынными вершинами да редкими болотистыми солончаками между холмов. Местность крайне засушливая и крупных рек здесь нет, а редкие родниковые ручьи, дающие жизнь небольшим рощицам, оканчивают свой путь в немногочисленных солончаковых озёрцах и болотцах. Пустыня и болото — самый отвратительный и мерзкий ландшафт, непригодный для нормального человеческого проживания. Здесь в изобилии водятся только всякие ползающие гады да летающие кровососы, вот для них тут рай.

Но сейчас под крылом моего самолёта вновь мелькают самые настоящие джунгли. Мы летим вдоль начала северо-восточного склона водостока реки Пилькомайо, служащей естественной границей между Парагваем и Аргентиной. Сверху не видно ни одного строения или человеческого поселения и, как вчера рассказывал мой новый товарищ, здесь обитают совершенно дикие и кровожадные племена индейцев. В том числе индейцев-каннибалов. Которых опасаются даже «цивилизованные» индейцы-гуарани, составляющие значительную часть парагвайской армии. Но вот внизу пошли проплешины в сплошном зелёном ковре джунглей и вновь начинается савана Гранд-Чако, поросшая редкими деревьями и кустарниками. Замечаю поднятую вверх руку ведущего, этот сигнал предназначается мне и означает «Внимание». Прилетели! Но где же аэродром? Вглядываюсь в скудный ландшафт, но кроме стаи воронья впереди по курсу ничего не вижу. А Порфёненко «дав газу до отказу» правит прямо на эту «стаю». Мать моя женщина... Да это же самолёты! Там что, идёт бой? Хм, какой-то он «неправильный» и к тому же идёт «в одни ворота». Две группы боливийских бомбардировщиков методично бомбят позиции парагвайцев.

Летают «строем фронта», как на параде. Та группа, что к нам ближе, разбившись на пять звеньев по три самолёта в шеренгу и встав в круг против часовой стрелки что-то бомбит на земле. Ей помогают три истребителя прикрытия, ставшие штурмовиками и азартно поливающие землю из пулемётов. С холодком в груди опознаю в них американские «Хоук-3» фирмы «Кертис». Млять! Эти истребители-штурмовики мало чем уступают французским «Девуатинам». Откуда они тут? В дальней от нас группе противника истребителей нет и бомбардировщиков поменьше, всего только двенадцать. Нихрена себе… «всего»! Да тут, если судить по вчерашним рассказам моего товарища, собралась почти вся боливийская авиация. Тридцать самолётов! А нас только двое... Что-то это мне напоминает: — «Расклад не наш, но мы будем играть!» © А куда деваться? Бежать-то некуда!

Ударная группа бомбардировщиков противника напоминает сборную солянку. Тут и знакомые мне устаревшие французские Бреге-19 и почти новые американские «Кертис-Рай С14R», лёгкие бомбардировщики, получившие в Боливии обозначение «Боливиан Оспрей». Ага, лёгкие-то они лёгкие, но очень уж «кусачие», по два пулемёта имеют. У пилота закреплён неподвижно, а вот у стрелка-бомбардира стоит на турели. Это что-то я погорячился насчёт «лёгкой прогулки до гаража»! Солнце у нас за спиной и враг нашего приближения не замечает, да и опасности не ждёт. Промелькнувший под крылом полевой аэродром с воронками от разрывов авиабомб и догорающими на земле остовами четырёх самолётов наглядно показывает, что парагвайских пилотов застали «со спущенными штанами». Ротозеи! А разобравшись с парагвайской авиацией противник теперь методично «разбирает» укрепления на земле, оставшиеся без авиаподдержки. Но какой же всё-таки анахронизм, это современное «боевое построение». Самолёты летят почти впритык, крыло к крылу. По центру ведущий и два ведомых по бокам. Совсем низко не опускаются, могут и пулю схлопотать, так что летают на восьмистах метрах, но вот нахрен так близко друг к другу прижиматься? Между законцовками крыльев не более десяти-пятнадцати метров. Красиво, не спорю, но для парадов, а не для боя! Что наглядно и доказывает мой ведущий.

Скорость при пикировании с полутора километров набрана приличная и мой командир заходит на ударную позицию почти поперёк курса намеченной цели. Стрельбу начинает сразу с двух пулемётов, и первая очередь практически целиком уходит по правому ведомому, но что-то достаётся и ведущему. Ведомый тут же валится на левое крыло и оставляя широкий шлейф дыма устремляется к земле. А вот ведущий звена, заметив атаку «Фиата» резко отворачивает влево и ожидаемо сталкивается со своим левым ведомым. Два самолёта обломав стойки крыльев и сцепившись расчалками начинают кувыркаться к земле и вдруг вспыхнув огненным шаром взрываются в воздухе. Страшная смерть! С парашютом так никто и не выпрыгнул. По моему настоянию мы летели не «строем фронта», как это сейчас принято в авиации, а более мне привычной «охотничьей парой». То есть Порфёненко впереди, а я на расстоянии полста метров позади него и на тридцать выше. Мне так проще контролировать курс, да и в бою это построение проверено временем. Так что сходу и без раздумий атакую вторую тройку противника.

Меня уже заметили, но поздно. Бомбардир поспешно сбрасывает за борт очередную бомбу и хватается за пулемёт, глаза за стёклами бликующих на солнце очков не разглядеть, но широко разинутый в крике рот с пятидесяти метров виден хорошо. Как и то, что короткая очередь обрывает и его крик, и жизнь его пилота, прервав полёт самолёта. Вторая очередь достаётся уже ведущему звена, а вот левый ведомый почти уходит из-под обстрела резко дав газ и круто задирая нос самолёта. Был бы двигатель «Оспрея» помощнее, может быть и ушёл бы, но так обязательно заглохнет и свалится. Короткая очередь задевает только стрелка и мой «Фиат» проскакивает мимо. Доворачивать по курсу для более точной стрельбы крайне опасно, можно и столкнуться, при расхождении между нами остаётся не более двадцати метров. На прощание салютую обернувшемуся пилоту рукой, показывая жест «пистолет» и как бы намекая, что сейчас встретимся вновь. Но ухожу на «горку» и осматриваюсь.

А мой-то командир разбушевался не на шутку и «вошёл во вкус», пытаясь «расковырять» уже следующее звено, впрочем, «звеньев» как таковых уже нет. Внизу настоящая «собачья свалка» и «не наши собаки» поджав хвост пытаются смыться с этой «негостеприимной помойки». Но в пылу атаки Порфёненко не замечает, что к нему снизу приближаются сразу все три боливийских истребителя, ну, так на этот случай у него ведомый есть! Даю газ до упора и разогнавшись с «горки» догоняю ближайший «Хаук». Опять короткая очередь в упор и очередной ротозей спешит на встречу с землёй. Два его товарища резко раздумывают атаковать моего ведущего и уходят на разворот оставив ему на съедение свои бомбардировщики. Ну, господа... это не спортивно! Да и не уйти вам от меня. Я выше, скорость больше, а вы пока ещё развернётесь? Пилот второго истребителя видимо это хорошо понимает или оказывается более опытным и хладнокровным. Он разворачивается ко мне и идёт в лобовую атаку. Стрелять начинаем одновременно метров с трёхсот, но видимо ему пристрелку «ключница делала». Встречная скорость у нас запредельная и моя очередь с двух пулемётов разбирает двигатель «Хаука» и его крылья на запчасти, а самого отправляет в последнее печальное путешествие «в края вечной охоты».

Шумно выдыхаю воздух. Чёрт, даже не заметил, когда дыхание затаил. Нафиг мне такие «эксперименты»? Случайная пуля... и «пишите письма». Иду на «горку» и осматриваюсь. Дальняя группа самолётов в полном составе улепётывает домой. От нашей «группы товарищей с полосатыми хвостами» осталось только шесть самолётов, и они на полном ходу тоже чешут домой, но как-то медленно и лениво, видимо мой командир их подгоняет недостаточно усердно. Спешу ему на помощь и пристраиваюсь рядом. Поливаю улетающую группу с двух пулемётов, но вдруг правый замолкает, дёргаю рычаг перезарядки и никакого эффекта. Блин! Патроны закончились. Оглядываюсь на Порфёненко и вижу, что он тоже не стреляет. Увидев мой взгляд, командир одобрительно улыбается и показывает, что пора поворачивать назад. Действительно пора, бензина осталось на донышке, а ещё надо найти куда садиться.

Из шести «беглецов» ушли только двое. Ещё четверых мы всё-таки ссадили. Два «Бреге-19» загорелись почти сразу, ещё из одного «Оспрея» пилот и стрелок выпрыгнули, покинув не горящий, но видимо повреждённый самолёт. Последний «Оспрей» тоже дымил, но летел довольно долго. Из него выпрыгнул только один пилот. Видимо стрелок был убит или ранен, отчего пилот и тянул до последнего, надеясь оторваться от нас и посадить подбитую машину. Садимся на небольшую площадку рядом с разбитым аэродромом и первым делом осматриваю «Фиат». Плоскости и капот без повреждений, но вот в киль руля направления «прилетело» прилично, а я даже ничего и не почувствовал. Интересно, это когда, неужели во время «лобовой»? В груди похолодело и сердце ёкнуло, пройди пуля на тридцать сантиметров ниже, и она досталась бы уже мне. Да... Лобовые атаки надо исключать из перечня боевого применения, слишком опасно. Но ко мне уже спешит мой «командир» и вскоре попадаю в его крепкие объятья.

— Мишка! Ты видел? Я сбил семь самолётов! Семь! Я теперь АС! — из бывшего поручика так и брызжет восторг и эйфория. Да уж... сбылась «хрустальная мечта детства» ©. Нашёл же чему радоваться. Вот тому что в бою жив остался, этому и я рад, вот этому стоит радоваться. А звания, статусы? Это всё проходящее, но Владимира Николаевича поздравляю от души. Он это заслужил, отчаянный человек! Так пусть уж порадуется…