Парень из фавелы

В тот ноябрь Рио-Де-Жанейро затопило. Дождь начался ещё утром, но к полуночи небо превратилось в сплошной поток. Вода падала с неба не каплями, а шла сплошной стеной, за которой холмы города исчезли, словно их стёрли ластиком. Фавела на склоне, слепленная из фанеры и ржавых листов, кое-как держалась под порывами ветра.

Мария чувствовала, что родит сегодня. Тело гудело, низ живота тянуло тупой болью, но она гнала мысли от себя прочь. Только не в этот ливень. Она лежала на матрасе, пропитанном сыростью насквозь, и считала протечки в крыше. Ведро было переполнено. Вода собиралась в лужи прямо на земляном полу.

Хосе подпирал дверь плечом.

— Мария! — крикнул он, но голос утонул в грохоте ливня. — Держись!

Она не ответила. Новая схватка скрутила живот. Мария закусила губу до крови, чтобы не закричать. Соседи за стеной, семья Пересов, прятали пятерых детей в единственной сухой комнате. Им не нужен был лишний шум.

Ураган вплотную приблизился к их дому. Звук был такой, будто сам дьявол рвал небо руками. Ветром сорвало жестянку, которой Хосе три года назад заделал дыру над кроватью. Металл взлетел, кувыркнулся в воздухе и исчез в темноте. В комнату хлынул поток.

Вода ударила Марии в лицо. Она задохнулась на секунду, вдохнула вместо воздуха воду и закашлялась. В этот момент организм решил всё сам.

Ребёнок пошёл.

— Хосе! — заорала она так, что даже гром притих. — Принимай!

Он обернулся и увидел жену, сидящую в воде, которая уже поднялась выше щиколоток. Кровь, смешанная с дождём, расползалась по матрасу красным пятном. Он прыгнул к ней, поскальзываясь на глиняном полу, падая и поднимаясь снова.

— Я здесь, моя любовь!

Мария кричала так, что весь город слышал этот крик. Боль. Страх. Надежда и проклятия этому городу, лачуге и жизни, которая даже родить не даёт по-человечески.

Гром ударил прямо над головой. Молния осветила комнату белым светом. В эту долю секунды Мария увидела мокрое лицо мужа, перекошенное ужасом и решимостью одновременно. Будет мальчик. Она не знала почему. Просто знала.

Последний толчок вырвал из неё весь воздух, силы и всю оставшуюся жизнь до капли. Тишина. Даже дождь перестал стучать. Мария смотрела на Хосе и его руки, в которых лежало что-то маленькое, скользкое и безжизненное синевато-бледное в свете молний.

Мальчик не дышал. Хосе замер. Секунда. Две. Три. Бесконечность.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, сынок, нет.

Он перевернул тельце, шлёпнул по спине. Раз. Два. Три. И вдруг воздух, окутанный смертью, разрезал требовательный крик новорождённого, который только что решил, что умирать не входило в его планы.

Мария заплакала. Хосе прижал сына к груди и, закрывая своим телом от ливня, засмеялся сквозь слезы. Вода хлестала по спине. Ветер выл в разорванной крыше. Где-то внизу ревела река, смывающая в море целые кварталы.

А здесь, в лачуге на холме, в луже крови и дождевой воды, начиналась новая жизнь. Ребёнок открыл глаза. В них отразилась вода, что топила город. Новая жизнь. Искорки вспыхнули в глазах малыша.

— Жизнь начинается не с первого вздоха, а с первого момента, когда ты решил не тонуть!

Мэт Коллинз, много лет спустя