Партизан

Вырос Юрка. Взрослым стал. По имени-отчеству величают его теперь. Внуки уже вон бегают. А память нет-нет, да возвращает в босоногое детство. Ну как память? Многое, из-за малых годов, конечно, сам не помнил, помогали воспоминания старших. Их рассказы. Весёлое время, счастливая жизнь. И сейчас твои внуки, вроде бы, счастливы, веселы, но как-то по-другому.

Любил Юрка ездить с дедом на лошади. Не-е-т, вы не правильно поняли, не верхом. Верхом Юрка, если честно, поддристывает. Да и дед, скорее всего, не умеет ездить в седле. Сколько Юрка пересмотрел фотографий из семейного альбома, так дед на них или на телеге летом-осенью, или на санях зимой.

Нравилась Юрке дедова лошадь. Вообще-то она была не дедова, конечно, а почтовая. Ну, в смысле, с почты, где дед работал. Ему она полагалась по должности. И вот дед Юрку брал с собой, когда ехал куда-нибудь по своим рабочим делам. А ездил он по соседним деревням и сёлам, которые входили в район его обслуживания. Бывало, уедут они с раннего утра, когда бабушка только-только подоила Майку и собиралась выгонять её в стадо, когда мимо дома, лихо щёлкая кнутом, проезжал на коне пастух, собирая скотину со всех дворов улицы, а возвращались уже по сумеркам. Завидовал Юрка пастуху. Как же он громко, с красивой оттяжкой, выбивал кнутом этот звук, похожий на выстрел. Эх, Юрке бы так научиться.

Так вот, уезжал Юрка с дедом с первыми петухами, чтобы добраться до нужной деревни к началу рабочего дня. Чаще всего Юрка, едва телега уходила за поворот и их дом скрывался, доставал из корзинки, собранной в дорогу бабушкой, или огурцы, или яйца, пирожки, оладьи, блины. Даже сало трескал так, что уши едва не отрывались — ходили туда-сюда ходуном. Бабушка с удовольствием отпускала Юрку с дедом, уверенная в том, что хоть в дороге внук поест. Когда деду никуда не надо было ехать и Юрка оставался дома, накормить его было великой проблемой. Тогда он целый день, не загоняясь, носился с друзьями. Дел, конечно, хватало. Надо было по-над берегом в озере, выпросив у бабушки кусок марли, «неводить» карасей, чтобы принести домой и показать, какой ты добытчик. Правда, чаще ловили «зуд» в зацвётшем тёплом озерке, но иногда удавалось загнать и карасиков. А как же обойтись без вождения транспорта, когда гудишь через губу, стараясь перетрещать бегущих рядом с тобой других «шоферов», как можно громче переключая скорости? Непременно надо было, пропустив внутри велосипедного обода алюминиевый провод, скрутить его концы, как ручку, в один жгут и гонять этим ободом по пыльной дороге, а после дождя - по лужам. Да мало ли дел у пацанят шестилеток в деревне? Так что о еде думать некогда было. Вот и бегал Юрка живодристиком.

«Прогонистый» называла его бабушка. Радовалась она, когда внук забегал «на минутку» со своим другом Андрюхой. Андрюха этот, в противовес Юрке, присесть за стол никогда не отказывался. Ну а заодно с ним и Юрка нет-нет да кой-чего и проглотит.

В этот раз дед почему-то не горел особым желанием брать Юрку с собой. Отнекивался перед бабушкой:

— Мне две нитки надо будет бросать и потом в девять домов телефон проводить. Да ещё Никифорович, наконец-то, выбил номер на дойку. Туда тоже надо будет тянуть. Уж и не знаю, когда закончу.

— Ну и ничего. В первой что ли? С Никифоровским Стёпкой поиграет, пока ты по столбам лазить будешь.

Услышав про Стёпку, Юрка и сам уже расхотел ехать с дедом. Сынок управляющего отделением совхоза был на год старше Юрки, повыше его и постоянно воображал, что его папа «может купить хоть тыщу килограмм конфет, если он, Стёпка, его попросит». Конфеты Юрка любил. И их ему покупали тоже часто, когда он с бабушкой ходил в магазин. Никогда не отказывала. И ещё халву подсолнечную. Ту, которая тёмная. Стоит такой большой квадрат на прилавке, весь в промасленной бумаге, бока у него оплавились от жары или от чего-то ещё, и взялись корочкой. Смотришь - слюнки текут. М-м-м, вкуснятина! Особенно Юрка любил именно эту самую мягкую, как пластилин, корочку. Отдерёшь её… Э-э-э, про это не расскажешь. Это надо самому попробовать...

А ещё Стёпка однажды услышал рассказ деда, когда они все сидели дома у Никифоровича и обедали, как дед ходил с внуком в общественную баню, которая стояла на берегу озера. Баня Юрке тоже нравилась. Париться он не любил, но вот посидеть в очереди, среди толпы мужиков и послушать интересные случаи из их жизни... И про войну, и даже, как здесь, в деревне, с беляками бились и как колчаковцы на Красном Яру расстреляли мужчин из села, которые ушли в партизаны, но были взяты в плен. Теперь на том месте памятник стоит. Колчаковцы издевались над партизанами, но они не выдали какого-то секрета, который был нужен белякам. Ожидая своей очереди, сыновья, а то и внуки тех расстрелянных партизан рассказывали о своих геройски погибших родных.

Только ради этих рассказов Юрка готов был ходить в баню хоть каждый день. Но мужской день был лишь раз в неделю.

И вот за столом дед и раскрыл неприятный для Юрки момент. Был в деревне вредный дядька, который постоянно цеплялся к Юрке в бане. То ему Юркины помочи [1] не нравятся, почему одна, а не две? То приставал, почему Юрку так подстригли, оставив лишь один чубчик? А что, Юрка виноват, если парикмахер в деревне так всех мальчишек стригла? Не знала она другой причёски. И обязательно остановится на отсутствующих у Юрки передних зубах. Ну, выпали у него молочные, а эти, которые потом на всю жизнь вырастут, если много сладкого есть не будешь, и они не сгниют, эти ещё не вылезли. «Что, брат, с бабулей спишь и она, небось, все зубы-то и пропукала?» Ух, как Юрка злился. Ну и что, что он с бабушкой спит? Да, спит! Потому что ему кажется, что в тёмных углах комнаты прячутся злые ведьмы, которые ночью его схватят за ногу и утащат к себе.

Но больше всего дядьку веселили Юркины гневные ответы, когда этот дядька Шишок, весело подмигнув остальным мужикам в очереди, заводил свои расспросы:

— Это кто же у нас здесь такой богатырь, с грудью выпяченной на спину? Как тебя зовут, парень, - язвительно спрашивал он, - а то что-то подзабыл, язви его, этот склероз?

И ведь известно было дядьке, что Юрка тогда ещё не мог выговаривать букву «Р», поэтому, в предчувствии веселья, сразу присаживался перед Юркой на корточки и глазами, в которых прыгали бесенята, смотрел на мальчишку.

— Я — Юла, - отвечал Юрка.
Знал же, что дядька сейчас начнёт смеяться и издеваться над ним, но не ответить не мог.

— Кто-кто? Юля? А что это девочка делает здесь, когда сегодня моются только мужчины?

— Не Юля, а Юллла! - кричал Юрка, в бессильной злобе сжимая кулачки и тщетно стараясь выговорить эту проклятую букву «Р».

Шишок хохотал, смеялись и другие мужики, но Шишок всегда прерывал общее веселье и брал в свою руку Юркин кулачишко, разглядывал его со всех сторон, а потом, повернувшись к мужикам, говорил:

— Вы только гляньте, а кулак-то мужицкий. Точно это не Юла, а как минимум Юра. Я прав, парень?

И Юрка утвердительно кивал головой. Мужики начинали подходить и тоже рассматривать кулачок мальчишки. Одобрительно цокали языками. И ведь знал Юрка, что такое представление разыгрывает Шишок каждую неделю, почти слово в слово повторяясь, но злился, психовал, и каждый раз в конце расплывался в довольной улыбке. Было это давно. Ажно два года назад.

Про эти шутки, которые раньше устраивали над Юркой, и рассказал дед за столом. Сейчас-то Юрка рррычит так, что лев от его рыка убежит. Это же он раньше не мог выговорить.

Стёпка, однако, запомнил и стал теперь, при встречах, издеваясь, смеяться:

— Юла, пойдём поджик сделаем? Или девчонки пугачи не делают?

Один раз Юрка не выдержал и влепил Стёпке прямо в глаз. Да ещё и попал неудачно. Костяшкой пальца прямо в зрачок. Приставать с вопросами, видел ли Стёпка «звёздочки» и какие они, эти «звёздочки», Юрка не стал. Мало ли, может «звёздочки» у каждого свои и для других это секрет. Ох, Стёпка и выл-голосил. Юрку сначала поругали, потом расспросили из-за чего ссора произошла, и уж тогда Никифорович всыпал своему сыну «добавки» по первое число, а тот так надеялся, что влетит Юрке.

В общем, не было желания у Юрки встречаться со Стёпкой и ехать туда желание тоже пропало. Но бабушка деда уболтала, и он, махнув рукой, схватил собранную корзинку с едой, подтолкнув Юрку к телеге.

К Юркиной радости Стёпка рано утром уехал со своим дядькой на мотоцикле на рыбалку. Дед работал, а Юрка бродил бесцельно, пока не нашёл добротную дранку, брошенную, наверное, кем-то из строителей, которые отделывали «под глину» стены телятника. Схватив эту тонкую, ровную «саблю», Юрка без страха ринулся рубить ею ненавистных фашистов, роль которых исполнял репейник. Головки-соцветия отлетали в разные стороны. Враг сдался. Юрка победил. Устав воевать он сходил к телеге, достал из корзинки пирожок с яйцом и луком, и слегка подкрепился. Дед уже закончил все свои дела в деревне и они поехали на дойку, которая находилась в двух километрах от села. По дороге Юрка уснул и время для него пролетело незаметно. Разбудил его дед, когда они уже вернулись в село и телега остановилась у дома Никифоровича. Стёпка, конечно же, с рыбалки уже тоже вернулся. Тётя Галя, шутливо подстегнув полотенцем, погнала деда с Юркой мыть руки под уличным умывальником.

Ужин она накрыла в саду. Стёпка сидел на качели и, не проявляя никакого желания подойти поздороваться с Юркой, терзал зубами вяленого чебачка. Ну и Юрка махнул на него рукой. Не больно то и хотелось. Он уселся рядом с дедом и, макая куском хлеба в блюдце с мёдом, стал пить вкусный чай, заваренный со смородиновыми листьями. Никифорович принёс из холодильника запотевшую бутылку самогона.

Юрка знал, что дед частенько «прогревал» своё нутро этой вонючей гадостью. «Для сугреву, внучок! Для сугреву!» - объяснял он Юрке. Бывало, что он так «напрогревается»: «О-о, хорошо пошло»!, что Юрке с бабушкой приходилось убегать к соседке тётке Ершихе и прятаться у неё на чердаке. Дед становился каким-то дурным. Кричал, угрожал... Юрке не хотелось, чтобы дед пил.

— Деда, может ты не будешь? - попросил он.

— Тю-ю! Не боись, Юрок, мы с дядь Семёном по-чуть-чуть, с устатка. Я ведь вишь сколько по столбам лазил, ты по яблоням столько не сможешь. - погладил дед Юрку по голове.

— Мы и правда немного, - успокоил Юрку Никифорович, — Много нам бы и тёть Галя не позволила. Вон, видишь, с полотенцем стоит, косяк подпёрла. Если чего, так охлабучит, что мало не покажется.

Юрка посмотрел на тётю Галю, которая, скрестив руки на груди, перекинув через них полотенце, стояла у входа на веранду и строго следила за мужиками. Ну точно, она уж не даст им напиться. Юрка со спокойной душой продолжил поглощать свежий мёд. И хоть поспал он в телеге хорошо, но горячий чай и кусок мёда в сотах, видимо сделали своё дело, его опять разморило. Тётя Галя проводила Юрку на веранду, где стояла кровать и уложила его.

— Хороший внучок у тебя, Степаныч. Понятливый. Сказали ему, что много пить не будем, и он ничего, спокойно вон отдохнуть ушёл. А моего паршивца шиш так спровадишь. Змеёныш, враз батю сдаст матери. Стоит где с мужиками выпить после работы, идешь домой, а моя уже в курсе. Этот злыдень прибежал и сдал.

— Что ты-ы! Юрка у меня — молоток. Партизан. Пытай его, а он молчать будет. Моё воспитание, — бахвалился уже изрядно поднабравшийся дед.

После первой бутылки мужики вышли за ограду, пристроились на телеге и там, под закуску из корзинки, осушили ещё одну. Расцеловались на прощанье, и дед, упав на свежее сено, тронул вожжами:

— Домой, Лысуха, домой.

Лошадь послушно поцокала по знакомому адресу. Умная лошадка. Понимала, что хозяину тяжело править, вот и, услышав знакомое слово, потянула подводу к своему дому.

Тётя Галя, завидев в окно кухни шатающегося из стороны в сторону мужа, который старательно, выверяя каждый шаг до сантиметра, вышагивал по дорожке от калитки, выскочила на веранду, и взгляд наткнулся на спящего Юрку.

— Матушки святы! — всплеснула руками тётя Галя. — Семён, твою мать, мальчонку-то забыли!

— Какого мальчонку? — похлопал слипающимися глазами Никифорович.

— Внука Иван Степаныча, — подскочив к кровати и осторожно расталкивая Юрку, крикнула тётя Галя.

Юрка открыл глаза и спросонья, ничего не понимая, уставился на дядю Семёна. Тётя Галя сорвала с головы платок и закусила его зубами, раздумывая, что же делать. Она метнулась в дом и быстро набрала номер.

— Лексеиич, ты не пил сегодня? Заводи быстро мотоцикл и к нам. Потом объясню, что случилось. Бегом.

Лысуха, мерно в такт шагов, покачивая головой, поглощала метр за метром пыльной дороги. В небе подмигивали звёзды, словно надсмехались над возницей, развалившимся на соломе. Дед поворочался и сел, подстегнув слегка лошадь.

— Но... По диким степям Забайкалья, где золото роют в гора-ах, Бродя-я-я-ага, судьбу... — затянул песню.

Сзади раздалось тарахтенье мотора. Мотоцикл обогнал повозку и остановился впереди, перегородив дорогу. Дед натянул вожжи, притормозив лошадь.

— Какого лешего мешаешь? А ну, уйди с дороги! — пытаясь слезть с телеги, забубнил дед.

Подбежала тётя Галя, с Юркой за руку.

— Юрка, ты зачем с телеги слез? — удивлённо посмотрел на внука дед. — А ну давай назад, быстро.

— Ты забыл внука у нас, Иван Степаныч! — укоризненно покачала головой тётя Галя. — Ох, беда с вами, с мужиками.

— Что значит — забыл? — возмутился дед. — Вон он, со мной рядышком.

Юрка залез на подводу. Достал из-под соломы бабушкин кожушок, который она ему всегда давала в дорогу, и укутался в него. Навалилась ночная прохлада.

— Рядышком, — сплюнула в сердцах тётя Галя, — Да потому и рядышком, что я его с Лексеичем на мотоцикле привезла.

Тётя Галя уехала, а Лысуха вновь потянула телегу.

— Юрк, — позвал дед внука, — Ты, эт самое, бабке ничего не говори, что я тебя забыл. Ты ж у меня — партизан.

На понтонном мосту остановились. Дед покурил с мужиками, его угостили десятком свежевыловленных подлещиков, и тронулись дальше. Через час телега подкатила к воротам дома хозяина. Бабушка уже волновалась и стояла на крыльце, накинув на плечи пуховый платок. Дед слез и пошёл открывать створки, чтобы заехать во двор.

Бабушка подошла к калитке.

— Где запропастились-то, оглашенные? Уж все глаза проглядела.

Дед молча отмахнулся, но потом пробурчал:

— Да вот, задержались маленько. По делам. Да, внучок?

Юрка спрыгнул с подводы и подбежал к бабушке.

— Бабушка, ты меня даже не спрашивай. Я всё равно не скажу, что дед меня у дяди Семёна забыл.

Дед замер, ещё не до конца открыв ворота. Партизан, язви его.

--------------------------------------

[1] Помочи — тканевые либо кожаные ленты, тесьмы, предназначенные для поддержания брюк на уровне талии.

[2] Пугач, это своего рода хлопушка, состоящая из металлической, как правило, медной тонкой Г - образной трубки, загнутого Г – образного гвоздя и тугой резинки, соединяющей эти элементы