Парторг 6

Накануне, получив известие о приезде комиссии и нисколько не сомневаясь в положительном вердикте, Владимир Фёдорович предложил сразу же после окончания её работы, в присутствии всех членов, без единой минуты промедления начать монтаж первого серийного дома. Задумка была красивая и убедительная: первая пятиэтажка ещё не принята комиссией, а мы уже готовы приступать к монтажу следующей. Пусть видят, что это не штучный эксперимент, а настоящее серийное производство жилья, поставленное на поток. Пусть видят разницу между опытным образцом и отлаженной технологией, готовой к тиражированию по всему Союзу. Именно это Владимир Фёдорович и хотел донести до комиссии нагляднее всяких слов и цифровых выкладок.

Я подумал тогда, что идея верная. Нам нужно было не просто сдать дом, нам нужно окончательно убедить людей из Москвы в том, что перед ними не удачная случайность, а воспроизводимый результат. Один успех, достигнутый в особых условиях с особыми усилиями, ничего не доказывает. Нужно было показать систему, а не единичный образец. И лучшего доказательства, чем немедленно начатый второй монтаж прямо на глазах у комиссии, придумать было невозможно. Владимир Фёдорович понимал это так же хорошо, как я. Именно поэтому он сам предложил эту идею, не дожидаясь, пока предложу я.

— Вы, Владимир Фёдорович, к началу работ полностью готовы? — спросил я, заранее зная ответ.

— Вне всякого сомнения, Георгий Васильевич. Готовы начать сию минуту, — ответил наш товарищ главный прораб, и в голосе его не было ни тени неуверенности.

Он стоял прямо, держа в руках жестяной рупор, и смотрел на меня спокойно и твёрдо. За этим спокойствием была работа последних недель: ночные смены, бесконечные проверки, подготовка каждой детали, каждого крепёжного узла, каждого крана и каждой бригады. Владимир Фёдорович был из тех людей, которые не говорят о готовности, пока она не достигнута в полной мере.

Комиссия закончила работу через час. Члены её сошлись в сторонке, о чём-то негромко переговорились между собой, потом ещё раз прошлись вдоль стены первого этажа, заглянули в один из подъездов, осмотрели стыки плит, зачем-то постучали по бетону кулаком. Всё это время я старался не смотреть в их сторону, чтобы не выглядеть слишком заинтересованным. Наконец заместитель наркома широко улыбнулся и направился к нам неторопливым, но уверенным шагом. Юдин был человеком, умевшим держать паузу, и сейчас явно наслаждался моментом, прекрасно понимая, что всё вокруг замерло в ожидании его слов.

Техника на стройплощадке стояла наготове. Рабочие стояли группами, переговаривались негромко, поглядывали то на комиссию, то на краны, то на нас. Корреспонденты, приехавшие из Москвы, застыли у своих фотоаппаратов, готовые в любую секунду нажать на затвор. Всем было ясно, что сейчас произойдёт что-то важное, и никто не хотел пропустить ни секунды.

Юдин подошёл к нам, обвёл взглядом собравшихся и кивнул на корреспондентов, выжидательно смотревших на него из-за своих камер.

— Как вы думаете, товарищи, можно ли допустить, чтобы товарищи корреспонденты обманулись в своих ожиданиях?

— На мой взгляд, товарищ заместитель наркома, это просто бесчеловечно, — весело ответил за всех Владимир Фёдорович.

Среди собравшихся прокатился негромкий смех, разрядивший напряжение. Юдин выдержал ещё одну короткую паузу, дождавшись полной тишины, и заговорил ровным, чётким голосом:

— Решение комиссии: дом принять без каких-либо замечаний. Технологию рекомендовать к массовому внедрению в строительную практику Советского Союза. Так что если вы, Владимир Фёдорович, готовы, то начинайте.

Владимир Фёдорович подобрался весь разом, расправил плечи, сделал два шага вперёд и поднёс к губам жестяной рупор. Он держал его в руках всё это время, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы. Как ни крути, волнение давало о себе знать, и это было совершенно понятно: такого в Сталинграде ещё не случалось.

— Внимание всем! — громкая команда, усиленная рупором, разнеслась по всей округе. — Поздравляю всех с успешным выполнением задания партии и правительства. Наш первый пятиэтажный панельный дом принят государственной комиссией без каких-либо замечаний. Но нам, товарищи, некогда почивать на лаврах. Многострадальный Сталинград ждёт от нас скорейшего возведения нового жилья. Поэтому всем приготовиться!

Он взял эффектную паузу. На площадке стояла полная тишина. Потом выдохнул и скомандовал:

— К монтажу первого серийного пятиэтажного панельного дома приступить!

На стройплощадке сразу всё пришло в движение. Взревели моторы кранов, кран пошёл в разворот, бригадиры отрывисто покрикивали, расставляя людей по местам. Застучали молотки, зашелестели чертежи, кто-то побежал к штабелям с плитами. Запах солярки смешался с запахом свежего бетона, земли и осеннего воздуха. Корреспонденты бросились вперёд, занимая точки для съёмки, один встал на деревянный ящик из-под оборудования, чтобы снять происходящее сверху. Щелчки затворов перемежались с командами бригадиров и коротким звоном металла.

Юдин повернулся ко мне, и голос его чуть дрогнул:

— К такому моменту невозможно относиться равнодушно. Сколько раз уже участвовал сам или просто присутствовал при подобном, но каждый раз испытываю волнение. Особенно сейчас, во время войны. Вы, товарищи, даже не представляете, какое великое дело вы сделали. Я объехал немало строек за последние годы, видел всякое. Но такого, — он на мгновение замолчал и кивнул в сторону работающего крана, — такого ещё не видел. Это не просто быстро. Это по-другому устроено. Это меняет саму логику строительства. Наш Наркомат выйдет с предложением о награждении всех участвовавших. Товарищ Гинзбург распорядился просить вас, Георгий Васильевич, представить ему как можно скорее список всех товарищей, участвовавших в подготовке и реализации этого проекта. Первыми фамилиями, по его мнению, должны быть ваша, товарища Чуянова и товарища Андреева. Скромничать в этом деле не надо.

Я слушал его и смотрел на стройплощадку. Кран поднял первую плиту перекрытия, двое рабочих направляли её на место точными, привычными движениями. Всё было отработано до автоматизма. Мне вспомнились первые пробные монтажи, когда каждый шаг давался с трудом. Тогда иногда казалось, что до вот этого, до плавной, уверенной работы без лишних движений, ещё очень далеко. Но люди учатся быстро, когда понимают зачем и ради чего работают. Эти люди понимали.

Мы молча наблюдали за разворачивающимся действием на стройплощадке. Час, целый час!, простояли, не двигаясь с места. За время, прошедшее с первых пробных и экспериментальных монтажей, наши рабочие, техники и инженеры стали профессионалами высочайшей пробы. Каждый знал свой манёвр, всё было тщательно подготовлено и проверено заранее, и потому через час начался монтаж плит первого этажа. Смотреть на это было приятно почти физически: ни суеты, ни лишних движений, только слаженная, уверенная работа.

Юдин, стоявший рядом совершенно завороженный, наконец оторвался от зрелища и повернулся к своему помощнику, безмолвно ожидавшему команды:

— Сергей, командуйте нашим товарищам садиться в автобус.

Повернувшись ко мне, он протянул руку:

— Ещё раз поздравляю, товарищ Хабаров. Это совершенно новая страница в истории строительства.

— Благодарю, Павел Александрович. Надеюсь, что страниц таких впереди ещё много.

— Непременно будет, — он крепко пожал мне руку и повторил тихо, почти для себя: — Непременно будет. Страна большая. Работы на всех хватит.

Поздравив также Соколова со Смирновым, сказав каждому несколько слов, Юдин быстро направился к автобусу. Я смотрел вслед удаляющемуся заместителю наркома и думал о том, что в иное мирное время по такому поводу непременно был бы банкет: с тостами, с речами, с хорошим вином и музыкой. Но сейчас шла война, и все банкеты оставались на потом. Это «потом» представлялось мне еще чем-то далёким и туманным, почти нереальным. Но оно придёт. Обязательно придёт.

Корреспонденты, разумеется, остались: документировали для истории каждую минуту, щёлкали затворами, что-то быстро записывали в блокноты. Я же сел в машину и поехал на опытную станцию, где меня ждало другое важное дело, откладывать которое не было никакой возможности.

Всю дорогу думал о том, что сейчас разворачивается на фронтах Великой Отечественной. От Великих Лук до Новороссийска наша армия наступала, громила и гнала ненавистного врага. Уже отгремел второй за время войны праздничный салют, в честь воинов, освободивших Харьков. Шли бои за Новороссийск и Смоленск. Ещё в этом месяце Красная Армия широким фронтом выйдет к Днепру и начнёт его форсирование. И сотни моих боевых товарищей сейчас там, на фронте. А я здесь, в тылу. Мой фронт, это восстановление разрушенного, и другого фронта у меня нет.

За окном машины тянулись знакомые виды: руины и пустыри, кое-где уже огороженные строительными заборами, горы битого кирпича, аккуратно сложенные у обочин рабочими бригадами, первые новые стены, поднимавшиеся над уровнем цокольных этажей. На одном из перекрёстков стояла группа женщин с лопатами, они расчищали завал от разрушенного дома, складывали годный кирпич отдельно от мусора. Работали молча, без понуканий. Сталинград восстанавливался и каждый делал своё. И наш первый серийный дом, монтаж которого только что начался, был малой, но важной частью этого большого и трудного дела. Я подумал, что женщины на том перекрёстке скоро будут жить в домах, собранных по нашей технологии. Это была хорошая мысль.

С такими мыслями я приехал на нашу опытную станцию. Здесь предстояло создать то, что должно было изменить сельское хозяйство всего разорённого войной края, а затем и всей страны. Американцы, судя по всему, были людьми дела и без лишней раскачки приступили к работе. Джо Купер оказался в конторе вместе с Антоновым, они ожидали моего приезда и при моём появлении тут же поднялись навстречу. На столе перед ними лежал план опытной станции, густо покрытый карандашными пометками, с несколькими листами расчётов поверх него.

Сразу было видно, что путешествие последних недель основательно вымотало Джо. Он заметно похудел, персидское солнце изрядно обветрило и подсушило его лицо, под глазами залегли тени. Пиджак на нём висел чуть свободнее, чем, наверное, должен был. Но держался он бодро: улыбался открыто, говорил живо, и было очевидно, что усталость не сломила его настроя. Такие люди берут силу не из отдыха, а из работы.

— Георгий, — сразу взял слово Джо, тщательно подбирая русские слова, — последнее слово, конечно, за вами, но я считаю, что в первую очередь надо начинать строительство элеватора и хранилища для удобрений, всё остальное во вторую. Ваш коллега, — он кивнул в сторону Антонова, — согласен со мной.

— Да, это очевидно. Это нам нужно в первую очередь, — подтвердил я.

— Хорошо, — Джо коротко кивнул и провёл пальцем по плану. — Наши специалисты сегодня составят окончательный план работ, и завтра мы уже начнём непосредственное строительство. Всё необходимое оборудование приехало вместе с нами, и самые нужные материалы тоже. Из-за этого мы так долго добирались: не хотелось оставлять груз без присмотра, — он говорил осторожно, явно не зная, как мы отреагируем на его слова, прекрасно понимая, что мне известна обстановка в этих краях куда лучше, чем ему. — Знаете, в таких бескрайних просторах всякое бывает, тем более что там ещё совсем недавно шли бои.

— Да, там, чего скрывать, там могут пока встречаться такие неприятности. Приходилось здесь сталкиваться и с недобитками, и с оставленной немецкой агентурой, и с диверсантами. Война есть война.

— Именно поэтому мы и не торопились. Груз дороже времени.

— Вы правы. И груз добрался, и люди целы. Это главное.

Теперь понятно, почему американцы добирались так долго. Скорее всего нашим сопровождающим была поставлена задача максимально избегать риска. Но всё это осталось позади: в дороге ничего плохого не случилось, груз прибыл в целости, и можно было смело двигаться вперёд.

— Хорошо, товарищи, — я посмотрел на Джо, проверяя, не смутит ли его такое обращение, но американец даже бровью не повёл, видимо решив, что правила здесь определяем мы. — Это всё в прошлом. Давайте о деле. Сегодня окончательно определимся, что где и как будем строить. Что вы, Джо, скажете о местах, намеченных нашими специалистами? Думаю, в некоторых специфических вопросах, например, в размещении птицеводческих помещений, особенно индюшиных, мы могли кое-что и упустить.

— На первый взгляд, я со всеми предложениями согласен. Думаю, ваши опасения насчёт индюшиной фермы напрасны. Ваш товарищ, — Джо тщательно выговорил непривычное ему слово, — руководитель вашего животноводства, насколько я понял, до войны жил и работал в Польше и хорошо разбирается в птицеводстве. По крайней мере, в плане размещения, — Джо показал на схему будущих объектов, — я замечаний не вижу.

— Отлично, — подвёл я итог нашего короткого совещания. — Думаю, пора идти смотреть, как всё это выглядит на местности.

На местности всё выглядело неплохо. Американцы оказались именно такими, какими я их себе представлял: людьми дела, не склонными тратить время впустую. Приехали они в Советский Союз, полагаю, прежде всего за хорошим заработком, а потому у них в буквальном смысле время было деньгами.

К такому выводу я пришёл ещё тогда, когда знакомился со сроками строительства всех объектов опытной станции, предложенными американской стороной. Сроки меня лично очень впечатлили. Закончить всё к марту, это серьёзно, особенно с учётом того, что основной объём работ приходился на зиму. Видимо, Эванс пообещал своим людям весьма щедрое вознаграждение. Большинство из них имели опыт работы в суровых условиях Аляски, что, без сомнения, было серьёзной заявкой на успех.

Меня особенно поразило, что среди строителей оказались люди с русскими корнями, потомки тех, кто остался на Аляске после её продажи Америке в середине прошлого века. С некоторыми я даже пообщался во время первого приезда американцев.

Они говорили по-русски с тяжёлым, непривычным акцентом, коверкали окончания и путали падежи, но говорили, и это само по себе было удивительно. Один из них, коренастый пожилой мужчина по имени Пётр, которого остальные называли Питером, подошёл ко мне в самом начале и сказал негромко, смущённо улыбаясь: «Мой прадед мой из Архангельска был. Вот я и приехал посмотреть». Я пожал ему руку и не нашёлся, что ответить. Что тут скажешь. Прадед уехал, внук приехал. Посмотрим, как эти господа справятся с наполеоновскими планами своего работодателя.

Первым делом мы пошли смотреть, как обстоят дела с планами строительства элеватора и хранилища удобрений. По элеватору замечаний у американцев практически не было, так, мелочи, совершенно непринципиальные.

А вот по хранилищу удобрений замечания нашлись. Не принципиальные, но достаточно существенные: всё-таки сказывалась разница в опыте работы с удобрениями. Наши специалисты умели строить, но агрохимия была для них относительно новой областью, и кое-какие детали они упустили. Американцы заметили это сразу, однако сделали это корректно, без лишнего высокомерия, просто изложили замечания по существу и предложили исправления. Это мне понравилось.

Но к нашему приходу все эти замечания уже были обсуждены и оперативно учтены в переработанном проекте. Самсонов продемонстрировал исправленный вариант с явным удовольствием, а рядом с ним стояла его супруга, правая рука мужа во всех делах и начинаниях: она держала чертёж и коротко, точно отвечала на вопросы американских специалистов, не тратя ни лишнего слова, ни лишней секунды. Было видно, что она не просто помогает мужу, а сама глубоко понимает дело. Один из американцев, молодой, с рыжеватыми усами, что-то спросил у неё через переводчика, и она ответила, не заглядывая в бумаги. Молодой американец удовлетворённо кивнул и что-то пометил в своём блокноте.

Джо внимательно изучил результат, провёл пальцем по чертежу, кивнул несколько раз, потом ещё раз пробежал взглядом по верхней части схемы и с удовлетворением произнёс:

— Обсуждать тут нечего. Наши и ваши специалисты нашли общий язык, и можно смело приступать к практическим работам. У вас ведь принято всегда забивать в землю символический колышек? — я не сразу понял, что он имеет в виду, но, сообразив, кивнул в знак согласия. Традиция была знакомая: в торжественных случаях на советских стройках забивали первый колышек или укладывали первый камень. Американцы, оказывается, тоже про это знали. Или Джо специально поинтересовался заранее, готовясь к этому моменту.

Дождавшись одобрительного кивка, Джо продолжил:

— Георгий, дайте команду принести колышек и молоток. Мы с вами сделаем это прямо сейчас.

Я оглянулся. Самсонов уже шёл к нам, неся в руках заострённый деревянный кол и молоток. Он явно ожидал этого момента и подготовился заранее. Хороший хозяйственник всегда думает на шаг вперёд.

Мы встали рядом с Джо на том месте, где через должен будет подняться элеватор. Я взял молоток и ударил первым, вложив в удар всё, что скопилось за этот день, за эти недели, за эти месяцы работы и ожиданий. Кол вошёл в землю с глухим, плотным звуком. Потом молоток взял Джо. Он бил аккуратно, экономно, как человек, привыкший работать с инструментом, не растрачивая усилие попусту. Потом Самсонов. Жена Самсонова стояла рядом, держась прямо, и смотрела на то, как забивается кол, с таким выражением, словно наблюдала за чем-то торжественным и окончательным.

Никто не произносил речей. Ни Джо, ни я, ни Самсонов, и это было правильно. Слова тут были лишними. Но все молча постояли ещё с минуту, глядя на этот неприметный кол, воткнутый в голое поле, и, думаю, каждый думал о своём. Я думал о том, что через год здесь будет работать живое хозяйство, что зерно пойдёт в хранилища, что земля вокруг Сталинграда снова станет кормить людей. Джо думал, наверное, о сроках и деньгах, и это было его право: он честно приехал сюда работать. Самсонов думал о своём хозяйстве, о том, каким оно станет. Это я мог угадать по его лицу.

Потом Антонов что-то тихо сказал Самсонову, оба переглянулись, кивнули. Один из американских строителей достал сигарету, другой похлопал его по плечу. Кто-то рассмеялся. Момент прошёл, все снова стали деловыми и озабоченными. Работа продолжалась.

Война когда-нибудь обязательно кончится. А земля будет всегда.