ПасторЪ

Слова – то лишь пыль, между стя́жек прихожего коврика.

Что толку лить слёзы в сетя́х пустопраздных молитв?

Когда Демоны лезут – не жмурься, не мри рука.

Повяжи крест на дуло, да жаканы готовь ради битв....

Догматы ПасторЪа. Чаяние седьмое.

В зеркале заднего вида выплясывали беспорядочные искры голодных глаз нагоняющей стаи. Педаль газа раскрутила двигатель до четырёх тысяч оборотов пятой передачи. Но обесшкуренное шерстяное отрепье, резво перебирающее копытцами, не отставало.

Неутомимые преследователи, что неслись рядом во весь опор уже третий квартал, походили на израненных чертей: козлино-бульдожьи рожицы без кожи кривились с карликовых туш, тряся копной густой спутанной бороды. Короткие ручонки тянули уродливые когти к руническому свету стоп-сигналов, которые, впрочем, оказались бессильны против настигающего лиха. Однако ритмику сердца ускорял не вид – количество; десять-пятнадцать юрких хвостатых Дьяволят, сверхъестественной пылкостью поспевающих за моим боевым транспортом, режущим полотно ночи на две возможных грани будущего.

Меня трясло. Ментально морозило от завтрашнего выпуска новостей, где свора Демонов пировала у заснеженных останков чёрной Волги «Двойки». Давилась сутаной Пастора в центре города под протяжный набат звонницы Монастыря Святого Павла, изловив-таки того, кто поклялся покой Назарецка беречь и зло на корню изводить.

Поздний вечер вычистил улицы от километровых пробок. Мороз обласкал инеем каждую пядь безлюдных проспектов и пустых дворов. Лишь уборочная техника выметала тротуары и проблесковыми маячками выныривала из кисеи снегопада, заставляя вздрагивать, проливая вскипающий адреналин через кайму ощущений.

Я даже не успел глянуть карту промышленного района, когда десять минут назад покинул бистро с обжигающей кружкой кофе: услышал слюнявые злопыхания сквозь парящий канализационный люк и, чуя жар татуировок, тут же бросился в обозначенный ранее по рации Крематорий наугад. Шанса одолеть неизвестную угрозу без оберега вуали не было никаких, как и насладиться этим чудесным напитком от Ольги, каковой, увы, остался лишь реющей коричневой кляксой около закусочной да глянцевыми каплями поверх начищенных ботинок.

Chrysler протащил ревущую Лешим Волгу по маслянистому льду мостовой, что обглодали шипы, едва не выкинув в сгрудившийся на светофоре транспорт встречного потока под попутные проклятия.

Салон уже заволакивало смрадом заводского дыма: жжёная резина, палёный пластик и металлический привкус трубного цеха. Судя по свирепой настойчивости преследователей, игнорирующих случайных свидетелей, сектор оставался последним, где следовало поджечь травяной сбор и дать нашему Культу несколько дней на выработку хоть какого-то плана, отсрочивающего явную грозящую Назаренку беду.

Над остриями скопищ серых готических кварталов показалась-таки искрящаяся труба Крематория. В развешенных гирляндами окнах домов мелькали тревожные тени. Неон вывесок магазинов мазался по холсту ночи мутными пятнами. Билборды терялись позади непроявленными снимками поляроидов. Редкие прохожие бросались бежать при виде чёрной колесницы справедливости, тыкая пальцами в конвой слюнявых Демонят.

Свернул с проспекта, неуправляемым заносом вздыбливая волну снега, сшибая пластмассовые мусорные контейнеры и разбив губы о рулевое колесо:

– Чего же я вам сделал-то, Чертята? Откуда Вы только вылезли! – я опять взглянул в запотевшее зеркало, где отразился изгиб улочки, вновь заполняющийся кавалькадой зверья. – И почему ни один клятый оберег не работает, я не понимаю! – рация прокашлялась помехами. – Штаб тоже молчит! Что за чертовщина?!

Колёса вспенили заледеневший асфальт, и автомашина устремилась прямо по курсу – в смоговый флёр индустриального района, коптящего обрушившееся тучами небо парами фабричных смен.

Лепнина жилых кварталов сменилась высокими бетонными заборами. Выцветшие граффити, будто защитные руны, танцевали ромбовидными секторами под затянутыми колючей проволокой верхушками оград. Дорога переросла в разбитые грузовиками колеи. А случайные декоративные кустарники вдоль обочин сделались пугающими мистическими лапами, словно прогоняя любопытных путников – всех, кроме меня, и чёртовых прихвостней с уродливыми бульдожьими мордами, венчаными гнутыми шпилями надломленных рогов.

Заводские корпуса отрабатывали ночную смену. Полуарки массивных окон горели ярким электрическим светом в фоне огромных станков и цветастых вспышек оранжевых касок суетящихся рабочих. Никто не мог и не хотел увидеть погони. Никто не сумел бы помочь. Я оставался один на один с противниками; с вражьей тьмой и союзным снегопадом. Один на один с привкусом крови, запахом страха и влиянием ночи, которая опоясывала мою татуированную глотку гарротой грядущего искупления перед временем.

Мрак голодающего тупика около ангарной громады Крематория проглотил меня вместе с дальним светом фар. Я дёрнул рычаг ручного тормоза, перехватил руль и развернул Чёрную бестию на сто восемьдесят градусов, направив узор линз освещения в сторону напирающего зверья.

Казалось, шалость удалась. Злобно-отчаянный гогот перемешался завываниями и лязгом когтей по опоясывающей периметр стальной изгороди. Существа замерли перед губительными лучами прямоугольных прожекторов головного света и, бия опаршивевшими десницами наст, взялись занюхивать посеревший копотью снегопад.

Я схватил обрез.

Вывесил крест из-под сутаны и затянул патронташ:

– Только бы успеть…. – беглый взор в непроглядную тьму ничуть не помог изучить дорогу. – И ноги не переломать было бы не плохо!

Плечо оттянула гружёная набором Пастора сумка. Под подошвами захрустел снег и стылый дёрн.

Старые подслеповатые бесята, видимо, только сейчас нагнали стаю и в первых рядах бросились следом, лишь щурясь защитным узорам плавящих пепел с неба фар, которые вроде бы обязаны были держать любых монстров на отдалении.

Обернувшись, вытянул орудие, стиснул зубы и надавил спусковой крючок.

Заряд дроби страстной кровавой вспышкой приголубил массивную тушу, наверное, вожака, ибо округлое складчатое пузо и рост в два аршина превосходили размерами всю толпу. Вязкие брызги окропили снег. Чёрт, шатаясь, споткнулся, и порывом ветра превратился в серое песочно-праховое завихрение. Второй выстрел обуглил бока ещё двух ворогов, но не сразил.

Пара раскалённых гильз упала в грязный от промышленной копоти снег. Новые патроны щёлкнули в стволах и снова взорвались прицельным добивающим выстрелом, выплёвывая пыжи вместе с руническим свинцом.

Ржавые уродливые перила лестниц словно терновник отгораживали от единственного видимого маршрута к спасению. Я не различал ничего, кроме заснеженных силуэтов ступенек наверх, ограждений и разбитого фонаря над входом вдали, что подмигивал последним глазом, как подвыпивший пират куртизанке в смолянистом запахе портовой таверны.

Упёрся спиной в дверь. Дёрнул – заперто.

Уже растерзавшие забор недруги неслись по следу стремглав, испуская слюни. Они тут же заметили мою копошащуюся в полумраке тень, но вместо скорой расправы лишь победно переглянулись.

Пар клубился окрест их обесшкуренных морд. Бусины алеющих глаз сверкали голодными бликами. Алеющие клыки устрашающе не попадали зубом на зуб. Изуродованные телеса сочились густым сизым паром, точно они всё ещё были горячими и живыми, хотя напирающие бледные тела больше напоминали остывшую плоть кладбищенских вурдалаков.

Отщелкнул стволы. Выкинул обе гильзы. Сунул в патронник дуэт новых снарядов с освещённой солью:

– Попробуем иначе…. – я отдышался. – Не возымеют силы тьмы той мощи, коей я… – сплюнул кровь разбитых губ. – Той мощи, коей я служу во имя света. Dum spiro – spero.

Я надавил на спусковой крючок.

Взрывной шлейф воссиявшего порохового облака озарил сгустившийся мрак закутка. Череп центрового карлика поразило зарядом. Края раны вспучились огненной вспышкой, и мерзкая злобная тварь испепелилась в прыжке, закручиваясь воронкой чёрных искр на ледяном ветру.

Очередная пасть уже зияла в метре от меня. Туша напряглась. Копыта да когти впились в металл. Мышцы окаменели; бесёнок рванулся стремительным прыжком.

Соскальзывая, я отскочил в сторону.

Глухой тяжёлый звук протаранил дверь и провалился внутрь – съеденная ржой задвижка сдалась под весом и вспорола пузо падающему навзничь существу. Я сиганул следом, направил мушку на морщинистый шерстяной затылок и выстрелил. Сзади, отгораживая тенью выход, спину поразило вновь подоспевшее чудовище, впивающееся будто бы заточенными в Адской кузнице когтищами….

Запах ржавчины перемешивался с горячим пыльным воздухом.

На заляпанной кровью ручке двери покачивался серебряный крест, мерцая танцующим в жерле печи огнём. Разодранная рубашка застилала угол свернувшейся чёрной кошкой, а две рубиновые запонки щерились хищным взглядом. Подле очага поверх зашарпанной табуретки покоился обрез двуствольного охотничьего ружья. Руны покрывали полированный ствол, выстраиваясь выверенным узором из Алатыря, Рока, Опоры: Черта и Реза, Перуна и Мира. Вязь Боговника опутывала цевьё и уползала по шейке Громовиком, завершаясь звеньями единой цепи, сплетаясь в Свастику. Далее, моя правая десница давала начало татуировке молитв на латыни: «Pater noster, qui es in caelis…». Они как бы закрепляли руническую связь надёжным замком, отпугивающим потусторонних тварей от прямой атаки. На сей раз, правда – тщетно, чему по-прежнему искренне дивился.

Я мотал пропитанные лавандовым маслом бинты по отметинам сочащихся кровью ран, что полосовали обе руки, перепрыгивали на грудь и соскальзывали со спины. Тело точно бы высекли хлыстами жестокого надзирателя молитвенной кельи. Узел наколок нарушился. Защитный круг был разодран освирепевшими Адскими приспешниками. Однако те, так и не завершив расправу, наверняка уже бродили всей клятой стаей внутри коридоров Крематория, что давеча узрели постыдный побег отца Григория – меня, положим. Чуяли тепло непоколебимой веры; провоцировали страх и кожею без шкур ощущали силу, как голодный пёс подгнившую трупную плоть.

Пентакль, испещрённый сосудами рун от Мира до Истока, менял цвет, содрогаясь поступью завывающих во тьме артерий корпусов преследователей.

Бесовская туша, минутами ранее возглавившая ловлю удирающего Пастора полумраком лабиринтов ангара, успела отпить моей кровушки перед тем, как отправиться огненными далями спутанных Адских кругов. Уродливые когти порезали грудь, сорвавшись на руки, будто бы существо пыталось удержаться за жизнь, напоследок забрав чужую, сглатывая режущую глаза вспышку освещённой соли.

Но я успел настичь этой спасительной комнаты и накрепко затворить дверь. По крайней мере, так казалось.

Перетянул промокший кровью живот патронташем. Я склонил голову и перекрестился тремя перстами, окроплёнными экстрактом зверобоя:

– Не убоюсь я зла…. – щёлкнул правый курок ружья. – Не паду ниц перед Демонами…. – второй курок взвёлся. – Да будет тверда рука моя. Несокрушима вера…. – стволы обожгли испарину лба холодом. – Давайте, твари, я готов. Cum deo….

Из проржавевшей рамки входной двери по всему контуру лопнула вспышка пыли. Басистый низкий звук безуспешной атаки рассосался углами коморки и трусливо сбежал через щели миниатюрного окошка у потолка, раскалённый дымоход приоткрытой печи да подёрнутую инеем вентиляцию. Затем натужный рык со злобным дыханием сменился на раздирающие металл скрипы и скрежеты, словно утлую железную сферу у каменистого дна океана медленно и беспощадно проглатывало атмосферное давление.

Моя тень извивалась кривыми изгибами осыпающейся штукатурки влажных паутинистых стен. Прореха оконца скалилась болезненным фонарным мерцанием, сплёвывая плавящийся снег. Рассвет не спешил, но уже поглаживал упитанные бока чернеющих снеговых туч.

Нутро знобило. Плоть терпела ссадины и шрамы, покусывая восприятие пламенем наточенной боли.

Карцер надежды усмехнулся предсмертной агонией последнего чаяния. Чудилось, до развязки было всего пару выстрелов, которые я успел бы сделать лишь дерзким дуплетом, пока ватага Чертят терзала бы тщетное старание попытки…выжить.

Рация вдруг проснулась, откашливаясь после монотонного шипения из выпотрошенной сумки:

– Отче? Григорий? Вы там?! – раздался загнанный выкрик.

Не отрывая взгляда от выхода, я согнулся и нащупал устройство:

– Буквально, стою в дверях – цокот копыт снаружи смешался с урчанием и лязганьем когтей. – Пока не на коленях, однако ни в чём не уверен….

– Слава Создателю. Я уже боялся, что не успели – собеседник облегчённо выдохнул. – В городе стряслось что-то неладное. Маяки зажжены, но...как будто вся нечисть из своих грязных углов повылазила! Немыслимо!

– За то вполне доходчиво! – я похилился. – За мной гнались ни то Черти, ни то целая группа Чёрных домовых. В гриме – не узнал, уж простите. А обереги не работают. И креста, кажется, Они не боятся тоже – в дверь снова ударили, с остервенением тщась растерзать металлические пластины. – Как бы нам Веру на Надежду менять не пришлось!

– Будет Вам! Совсем ни один? Да как же так?! На что Они похожи-то? – из трубки послышался торопливый шелест страниц.

– Как будто Черти, но...с лицами бульдогов. И на них нет шкур. Ожоги? – спросил сам у себя. – Копыта. Рога. Разве в иерархии есть нечто подобное? Гибрид, не иначе!

– Мелкие, злобные. Но встретились и крупные особи, да? – не дождавшись ответа, собеседник продолжил. – Каликандзары. Наверняка! Они уязвимы к....

Раскатистый треск выдрал петли ворот моего вроде бы надёжного доселе укрытия. Стальная дверь, исполосованная отметинами аки Послушники после Истязаний, рухнула под ноги. Из тугого крепа бурлящей пыли вышагнула обрюзгшая, аршина четыре длиною тварь.

Чёрная борода плешивым полумесяцем окантовывала круглую голову. Кривые рога смотрели в разные стороны на манер перекошенных антенн над бараками Восточного района Назарецка. Сальная шерсть покрывала тело от стоптанных копыт до расплывшегося по груди подбородка, который едва ли не переходил в округлый живот, что свисал поверх изломов кривых ножек. Оно пахло землёй и сырой плесенью, словно только что вылезло из деревенского погреба с заготовками, опустошив все запасы и набив теми своё набухшее мохнатое пузо.

Чудовище осмотрительно кивнуло, улавливая вполглаза сначала нескольких прильнувших прислужников справа, затем запыхавшуюся поддержку слева, а после ошарашивая триумфальным прищуром и меня, как будто улыбаясь.

Я сглотнул:

– Хлеб насущный на сей день в две смены под подбородок закладывал, потому и припозднился, любезный? – вздрогнул от влажного фырканья, с перепуга направив дуло на оскалившуюся массу дряблых мышц. – Чревоугодие – грех. Vicia carnalia, безобразная богомерзкая тварь....

Визгливый гортанный вопль окатил гнилостным смрадом и вязкими комками обжигающей слюны, которая точно щедрой кистью молодой крапивы обласкала кожу.

Стая вторила настоящему вожаку: Бесята окружили лидера, потирая перепачканные грязью ручонки.

А ведь день начинался так...спокойно. Коим образом вообще случилось угодить в эту клятую передрягу?!

Да простит меня Назарецк и всяк житель его….

Когда кровью рука поверх шрамов помазана;

Когда пальцы дрожат, а надежды не видно ни зги.

Ты на веру прими, чего прежде и не было сказано.

Крест сожми, возводя для дуплета курки….

Догматы ПасторЪа. Чаяние пятое.