Пастух

Я не должен был ступать в эту долину. Но судьба — или безумие — влекли меня сквозь чащобы, где деревья, словно истлевшие стражи, простирали узловатые ветви, будто желая удержать путника от рокового шага.

Я шел, ведомый лишь слухами — глухими, зловещими, перешёптывающимися в трактирах у дальних дорог. Говорили о древнем источнике — месте, где человек может узреть свою истинную сущность. Я смеялся над этими россказнями — до того мгновения, когда впервые увидел долину.

Она раскрылась передо мной, как рана в теле земли: замкнутая, безмолвная, окутанная туманом, который струился между скал, подобно дыму из забытых могил. Здесь не пели птицы, не шелестел ветер. Лишь изредка раздавался отдалённый звон — то ли родник, то ли… нечто иное.

Я назвался исследователем. Я искал знания. Но чем глубже я проникал в долину, тем явственнее чувствовал: это не я ищу источник — это он зовёт меня. Его зов проникал в разум, как ледяной клинок, пробуждая образы, которых я не мог объяснить.

Первый знак явился на рассвете. Я обнаружил овцу — не мёртвую, но… изменённую. Её шерсть была выдрана клочьями, кожа натянута, как барабан, а глаза — пустые, словно выжженные изнутри. Когда я приблизился, она издала звук, не принадлежащий ни животному, ни человеку: долгий, вибрирующий стон, от которого кровь стыла в жилах.

А потом — следы. Огромные, с когтями. Не волчьи. Не медвежьи. Они вели к скалам, где туман сгущался в фигуры, напоминающие человеческие силуэты. Я пытался убедить себя: это игра теней. Но тени не оставляют кровавых отпечатков.

Я записал всё в дневник — дрожащей рукой, при свете свечи, которая то и дело гасла, будто ее поглощала сама тьма. Слова выходили неровными, прерывистыми, словно мой разум уже начинал распадаться.

«Что‑то следит за мной. Оно знает, что я здесь. Оно ждёт…»

Я укрылся в хижине — ветхой, заброшенной, с очагом, где пепел был холодным, как забытая память. Зажёг свечу. Пламя дрожало, отбрасывая на стены тени, которые… шевелились.

В полночь я услышал шаги. Они не были тяжелыми. Они хрустели — будто кости ломались внутри плоти. Я прильнул к щели в двери и увидел его: человека. Высокого, сгорбленного, в рваной одежде. Он шёл, словно сквозь вязкий сон, затем упал на четвереньки.

И началось. Его спина выгнулась с треском, от которого мой разум едва не разорвался. Кожа лопнула, обнажив бугры мышц, покрывающихся серой шерстью. Лицо вытянулось, челюсти раздвинулись в нечеловеческом оскале, а из глотки вырвался вой — не звериный, но разумный. В нём было больше муки, чем ярости.

Я закричал. Звук застрял в горле. Я хотел бежать, но ноги приросли к полу. А потом… я узнал его. Это был я.

Я бросился к зеркалу — древнему, мутному, висящему в углу. В нём отражался не учёный, не странник, но… оно. Существо с горящими глазами, с клыками, каплющими слюной, с руками, превратившимися в лапы. Я закричал — и из моего горла вырвался тот же вой.

Тогда я понял: источник не превращает. Он раскрывает. Он вытягивает наружу то, что мы прячем в глубинах души. Я искал знания — но нашёл лишь зеркало, в котором увидел свою сущность: зверя, жаждущего крови, жаждущего разрушения.

Но в тот миг, когда когти готовы были вонзиться в моё собственное горло, я услышал голос:

— Ты не один.

Он стоял в дверях — молчаливый, как сама долина. Гюнтер Фельд. Его глаза не были полны страха. В них читалось… понимание.

— Ты видел тьму, — сказал он. — Но тьма — не вся ты.

Он не поднял ножа. Не отступил. Он шагнул вперёд и протянул руку — не для удара, но для помощи. И тогда я рухнул на пол, рыдая, пока тело вновь ломалось, возвращаясь к человеческой форме.

Гюнтер усадил меня у очага. Его движения были размеренными, почти ритуальными. Он достал старую книгу — потрёпанную, с пожелтевшими страницами, на которых выцвели чернила.

— Это заклинания, — пояснил он. — Не магические. Древние слова. Слова земли.

Он начал читать. Голос его звучал монотонно, но в нём таилась сила — как в шелесте листьев, как в шуме ручья. Я бился в конвульсиях, шерсть выпадала клочьями, кости хрустели, но… я не умирал.

На рассвете я лежал, обессиленный, глядя в лицо человека, который не стал меня убивать.

— Я видел тьму, — прошептал я. — Она зовёт.

— Смотри, — ответил он, подводя меня к роднику.

Вода была ледяной. Чистой. В ней отражалось моё лицо — седые волосы, глаза, полные ужаса, но… человеческие.

— Это не источник тьмы, — сказал Гюнтер. — Это источник жизни. Ты выбрал свет, когда не убил меня. Теперь иди до конца.

Я опустил ладонь в воду. Холод пронзил до костей, но вместе с ним пришло ощущение… очищения. Словно сама вода вымывала из меня остатки зверя.

Я живу в хижине. Помогаю пасти стадо. Изучаю травы и звёзды. Но каждую ночь, когда луна поднимается над горами, я чувствую: оно ещё там. В глубине. Шепчет.

Гюнтер знает. Он не говорит об этом. Но его взгляд — как факел в темноте. Он напоминает: выбор — это не одно мгновение. Это каждый вдох.

Иногда я просыпаюсь от кошмаров. В них я снова вижу своё отражение в зеркале — зверя, который ухмыляется, протягивает когти, шепчет: «Ты мой». Я сажусь у очага, смотрю на огонь и повторяю слова Гюнтера:

«Тьма — не вся я».

Пламя мерцает, и на мгновение мне кажется, что в нём танцует силуэт — то ли зверь, то ли человек. Но я не отвожу взгляд. Я жду, пока образ растает в тепле.

Осенью я ухожу. Обещаю вернуться весной. Мы посадим деревья на склонах долины — живые свидетели того, что свет сильнее тени.

Перед уходом я оборачиваюсь. Гюнтер стоит на пороге, огонь мерцает за его спиной. Он не машет. Не говорит слов. Он просто ждёт. Потому что знает: если вой раздастся вновь, он не поднимет нож. Он протянет руку.

И в этом — вся истина. Даже в самой глубокой тьме есть искра. Её нужно лишь не дать угаснуть.

Я пишу эти строки в дороге. Свеча дрожит, тени ползут по бумаге, словно пытаясь стереть слова. Я чувствую его — зверя — где‑то на краю сознания. Он шепчет. Он ждёт.

Но я помню лицо Гюнтера. Его голос. Его руку, протянутую в ночи. И я знаю: пока я помню — я человек.