Пастух из Пригорья

Три изумруда и дырявый карман

Жизнь в Пригорье — штука чертовски предсказуемая, и в этом её главная прелесть. Если, конечно, у тебя не свистит ветер в кошельке так же звонко, как в ущелье Скального кряжа.

Я сидел на крыльце дома номер шесть, свесив ноги и лениво подбрасывая на ладони свою последнюю надежду — три изумруда. Они мелодично звякали, ударяясь друг о друга, и блестели на солнце так ярко, будто издевались. Три штуки. А завтра Фрося — то есть, глубокоуважаемая госпожа библиотекарь Ефросия — придет за платой. И ей нужно двадцать пять.

— Ну и ладно, — пробормотал я, щурясь от яркого света. — Завтра будет завтра. А сегодня солнце светит, и Диана наверняка пошла собирать ромашки у реки.

Пригорье сверху выглядело как на ладони Амарина. Десять домов, разбросанных у подножья горы, как кости, брошенные игроком на удачу. Вон там, пониже, дымит кузница Джева. Джев — мужик мировой, хоть и общается в основном басом и тяжелыми вздохами. Если ему очень вежливо улыбнуться и пообещать помочь с углем (и, конечно, не прийти), он может подправить тебе подошву сапог просто так. Рядом его Анфиса вечно вывешивает сушиться шкуры. Нил, их мелкий, уже вовсю носится между грядками Риммы, наверняка высматривая, не созрела ли морковка.

— Эй, Чак! Опять штаны протираешь? — донесся снизу звонкий голос.

Я глянул вниз. Фил. Мой лучший «бро», единственный человек в этой деревне, который понимает, что спешка — это путь к ранним сединам. Он шел со стороны реки с парой жирных лососей на связке.

— Я не протираю, Фил, я анализирую экономическую ситуацию! — крикнул я в ответ, эффектно поймав изумруды. — Ситуация, к слову, дрянь.

— Иди к нам, батя сегодня знатно порыбачил, Нелли пирог затеяла, — Фил махнул рукой в сторону дома номер десять. — Заодно расскажешь, как планируешь убалтывать Фросю. Она сегодня с утра злая, говорят, в библиотеке мышь погрызла атлас по демонологии.

Я со вздохом поднялся. Идея с пирогом Нелли была куда заманчивее, чем попытки придумать, где достать еще двадцать два изумруда за ночь. Проходя мимо центральной площади, я привычно глянул на храм. Священник Герман как раз чистил ступени, а его сын Амарин сидел на скамье с каким-то свитком. Наверняка опять рисует свои карты. Вот ведь странный малый — зачем рисовать то, по чему можно просто ходить?

Мой путь пролегал мимо дома номер один. Самый крайний, самый тихий. На выгоне стоял Рычаг. Старик застыл, опершись на длинный пастуший посох, и смотрел куда-то в сторону Песни Долины. Его овцы — все шестеро — паслись рядом, кучно, как белые облака, спустившиеся на землю.

— Здорово, дядь Рычаг! — крикнул я, проходя мимо.

Старик медленно повернул голову. Его взгляд всегда был таким... тяжелым, будто он видел не меня, а какую-то ошибку в коде мира.

— Здорово, перекати-поле, — гулко отозвался он. — Фрося за тобой еще не с кочергой бегает?

— Почти, — я усмехнулся, прибавляя шагу. — Но у меня есть план!

Рычаг ничего не ответил, только снова отвернулся к стаду. Я услышал, как он негромко проворчал:

— Слышь, Шуби, вот такие, как он, думают, что жизнь — это просто прыжки по блокам. А жизнь — это когда за тобой кто-то идет, и ты не имеешь права упасть.

Я только фыркнул. Старик совсем сдал — уже с овцами разговаривает, как с людьми. Тоже мне, великая мудрость.

Впереди маячил дом Дианы. Я поправил волосы, выпрямил спину и постарался сделать лицо понаглее. В конце концов, я Чак. У меня есть три изумруда, верный друг и целых двадцать четыре часа до того, как меня вышвырнут на мороз. Жизнь — прекрасная штука, если не смотреть в пустые карманы слишком долго.

Возле хижины Дианы пахло не навозом и сеном, как во всей остальной деревне, а чем-то странным: сушёной лавандой, жжёным сахаром и какими-то кислыми ягодами. Я замер у калитки, на секунду растеряв всю свою наглость. Диана была… ну, другой. Пока все мы копались в грядках или мерили лужи, она варила в своих колбах саму суть этого мира.

Она стояла на веранде, склонившись над верстаком, и что-то сосредоточенно чертила на куске пергамента. Солнечный зайчик отскочил от стеклянной реторты и ударил мне прямо в глаз.

— Красиво стоишь, Чак. Почти как пугало на огороде у Риммы, — не поднимая головы, произнесла она. Голос у неё был спокойный, с той самой едва заметной усмешкой, от которой у меня в животе становилось как-то неспокойно.

— Я просто проверял, не нужно ли тебе помочь с… тяжестями? — я вальяжно облокотился на забор, который предательски скрипнул.

Диана наконец подняла взгляд. Её глаза были цвета чистой бирюзы, какую иногда находят в глубоких шахтах.

— Тяжести у меня только в голове, Чак. Пытаюсь составить карту миграции спрутов в нашей реке. Амарин говорит, они уходят на север, а мои замеры показывают, что они просто прячутся в иле.

Я подошёл ближе, делая вид, что безумно заинтересован спрутами.

— Спруты — ребята скрытные, — авторитетно заявил я. — Слушай, Диана, а нет ли у тебя какого-нибудь зелья… ну, чтобы изумруды в кошельке почковались?

Она звонко рассмеялась и убрала прядь волос за ухо.

— Если бы было, я бы жила во дворце в столице, а не здесь. Опять задолжал Фросе?

— Временно не сошлись в графиках платежей, — я постарался улыбнуться как можно шикарнее. — Ладно, я пойду. Фил звал на пирог, а Нелли не любит, когда еда остывает.

— Удачи, Чак, — Диана снова склонилась над картой. — И… постарайся завтра не попадаться Ефросии на глаза до обеда. У неё инвентаризация редких свитков, она в ярости.

Я помахал ей рукой и побрёл к дому номер десять. Внутри всё так же звенели три изумруда, но теперь они казались какими-то совсем мелкими.

В доме Фила пахло так, что можно было сойти с ума. Нелли, дочь Рычага, носилась между печью и столом с такой скоростью, будто за ней гнался эндермен. Её муж Тим, спокойный и медлительный, как замшелый валун, сидел в углу и чинил сеть.

— Садись, горе луковое, — Нелли шлёпнула передо мной тарелку с огромным куском рыбного пирога. — Фил сказал, ты опять бездельничал весь день.

— Я морально готовился к трудовому подвигу! — возразил я, вгрызаясь в нежнейшее тесто. Лосось буквально таял на языке.

Фил сел напротив, довольно жмурясь.

— Батя говорит, на реке странно стало. Рыба уходит в камыши, будто тени боится. И волки в тайге воют даже в полдень. Слышал, Чак?

Я пожал плечами.

— Волки всегда воют. Это их работа. А рыба… может, ей тоже надоело, что Тим её выуживает?

Мы смеялись, Тим гулко поддакивал, Нелли ворчала на нас, как на неразумных детей, и в этот момент мне казалось, что Пригорье — это самый надёжный замок в мире. Что ничего не изменится. Что Рычаг всегда будет стоять на холме, Ефросия — ворчать в библиотеке, а я — находить способ перехватить пару монет до завтра.

Но когда я вышел от Фила, солнце уже скрылось за горой. Небо затянуло тяжёлыми, иссиня-чёрными тучами. Воздух стал липким и холодным.

Пока я дошёл до своего дома номер шесть, упали первые капли. Крупные, тяжёлые, они разбивались о сухую пыль дороги, оставляя тёмные кратеры. Я нырнул под козырёк, чертыхаясь. Ключ в замке повернулся с мерзким скрежетом.

Внутри было пусто и сыро. Мой единственный сундук стоял в углу, наполовину пустой. Кровать скрипнула под моим весом. Сверху, прямо на подушку, упала капля. Кап. Потом ещё одна. Кап-кап.

Я лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. Дождь снаружи превратился в настоящий ливень. Он барабанил по крыше, затекал в щели, превращая мою и без того жалкую жизнь в сплошное мокрое недоразумение.

Три изумруда лежали на тумбочке. Они больше не блестели.

«Двадцать пять изумрудов, — думал я, слушая вой ветра. — Завтра она придёт. И завтра Рычаг снова посмотрит на меня так, будто я — пустое место».

Где-то далеко в лесу взвизгнул волк — не протяжно, как обычно, а испуганно, обрывисто. Я вздрогнул. Мне вдруг стало так одиноко, как не было никогда. Я вспомнил овец Рычага — они сейчас небось прижались друг к другу в тёплом загоне. Шуби, наверное, следит за дверью. Облачко греет остальных. У них есть дом. У них есть Пастух.

А у меня был только протекающий потолок и три монеты, на которые нельзя купить даже калитку для забора.

— Ничего, — прошептал я в темноту, кутаясь в тонкое одеяло. — Завтра что-нибудь придумаю. Я же Чак. Я всегда что-нибудь придумываю.

Но в этот раз голос внутри меня — тот самый, который обычно подбадривал — подозрительно молчал. Только дождь продолжал свой бесконечный счёт: кап… кап… кап…