Пастухи ночи

И пошли эшелоны ...

на запад с солдатами, на восток с эвакуированными,

на запад с хлебом, на восток с ранеными.

Даже на таком глухом полустанке, ...

сразу стало ощутимо, как резко переиначилась жизнь…

И ни конца, ни края —

откуда только черпали эту неисчислимую людскую рать,

эшелон за эшелоном проносились на фронт днем и ночью,

неделями, месяцами, а потом годами и годами.

И все на запад — туда,

где схватились миры не на жизнь, а на смерть…
"И дольше века длится день..."

Ч. Айтматов

Глава 1 (Вампирша)

Какое это сладкое слово – ВОЙНА!

Вой-на... Вой, вой, вой... на, на... НА!

Мы берем и насыщаемся ими, наслаждаемся их страхом. А как они воют, как тоскливо судорожно хрипят и хнычут, когда понимают, что я – последнее, что они увидят в своей жизни. Война даёт нам невероятную свободу. Нам, только нам.

Мы иные.

Наш род тысячи лет назад вытек из вашего человеческого рода. Каплей странной удивительной крови вытек. И эта кровь предопределила нашу дальнейшую судьбу через века. Вы называете нас вампиры. Смешное слово, но точное. "Вам-пиры!" Будто вы сами говорите нам: "Вот вам пиры, сладкие вкусные пиры... из нас!" Чудные люди. Хотя, когда-то, лет пятьсот или четыреста назад, мы еще могли устраивать пиры из вас. Хорошее было время. Можно было безнаказанно пожрать всю деревню и уйти, оставив за собой только горы высосанных нами трупов. И от этих мертвых деревень, пронизывая века, липким страхом звенели на устах людей страшные легенды и жуткие домыслы. Сейчас так уже не выйдет – другое время. Иные мы. Но война всегда нам помогала. Много ужаса, неизвестности, потерь и... много-много крови. Правда хорошую, качественную и вкусную еще поискать надо. Я одно время работала в госпитале... Наивно думала, что там-то точно буду сыта. Просчиталась... Все отравлено лекарствами, гниениями, болезнями и болью. Поэтому я и приехала сюда, на далекую, затерянную в дремучей тайге и спрятанную от большого мира маленькую железнодорожную станцию.

Расскажу о себе, чего мне бояться. Тут всего три десятка домов в соседней деревне. С местных, конечно, поживиться нечем. Да и рискованно. А вот разъезд этот, где я работаю стрелочницей и по совместительству обходчицей путей, отличное место. Работа что надо, много ночных смен. Сама их с удовольствием беру, за что меня местные бабы ценят. У них всех дети по лавкам да мужики, им ночью дома охота быть. Так что я с удовольствием по-тихому меняюсь сменами когда просят. Они, бабы эти, меня, конечно, поначалу сторонились. Еще бы! Принесло одинокую и красивую к ним, на затерянную в лесах станцию, за мужиков своих боялись.

Выгляжу я хорошо, не в пример им. Да только вот я ж сотню лет живу и все о страхах людских и особенно бабьих понимаю. Глазки опустила, платок черный на голову повязала, в руках узел дорожный пыльный с нехитрым скарбом тереблю. Всхлипнула жалостливо: "Вдова я, бабоньки... Муж на фронте погиб, дом в селе, где с дитями и родителями жила, фашисты сожгли. Ни родни, ни семьи... Вот и маюсь по свету, приютите, родненькие!". Они меня пожалели. А как не пожалеть? Сердобольные бабы. Мою придуманную беду на себя примерили, повздыхали, поплакали, да и выделили мне пустую избу, где недавно тетка одна с горя померла, как на сына похоронку получила. Вот и живу я там, "вдовствую" так сказать. Ни с кем особо не сближаюсь, для всех местных горе большое у меня, вот поэтому и держусь особняком. Понимают. Не трогают, с разговорами особо не лезут.

Мужики, из тех, что остались в деревне и отводы получили, чтобы дорогу нашу ремонтировать, конечно, сперва пытались за мной приударить. Молодайка новая, как же! Но бабы их быстро смекнули, что я им в подругах нужнее, коли на смены выхожу и мужиков своих попридержали. В общем, устроилась я хорошо. И самое главное – место какое, золотое место!

Каждый день идут через нашу станцию поезда с оружием, провизией и с солдатиками свеженькими, еще войной не покоцанными. Кровь в них бурлит горячая. А молодых сколько... Вот где самые сладкие соки! Тут главное осторожно кого-то выманить, а там дело за малым. Ночью ловлю таких, днем не рискую. А так, даже если кинутся пропавшего искать, поезд уже далеко отъехал. Решат, что дезертир.

Да только, конечно, не дезертиры они. Они – еда. Кто на моей станции сошел и остался, уже, считай, приехал. Уведу, зачарую... Легко это. Особенно молодых и неопытных. Глазами сверкну, губы пухлые оближу, слово доброе скажу, пригрею и обласкаю взглядом... Они и тянутся ко мне. Тянутся жадно, чтобы хоть на пять минут задержаться в мире спокойном и любовь сладкую мою попробовать. Потому что там, куда они едут, нет никакой любви. Там смерть. Там страх и боль. Только того не знают, что смерть их и страх тут, в моих руках и губах.

Обычно все легко проходило... Стоит глубокой ночью поезд на нашем разъезде, а вокруг тайга темная бескрайняя, что в небо такое же бесконечное упирается. Все затихло вокруг, только на станции у моей будки слабо светится огонек фонаря. Кое-кто из солдатиков, кто не спит в вагонах-теплушках, выходит покурить и ноги размять, только и видны красные огоньки самокруток во тьме вдоль поезда. И вот тут я прохожу между ними, вроде как состав проверяю, дело важное делаю. А сама высматриваю кого помоложе и порумянее, посвежее и понаивнее. Порой думаю, что будто в лавке мясной сочный ломоть выбираю. ЧуднО! А они стоят, меня глазами провожают да поглаживают взглядом, а кто посмелее - шутку в след отпустит или познакомиться тянется.

Этого мальчика молоденького я сразу заприметила. В сторонке он стоял, курил жадно и в небо звездное смотрел. Я мимо иду, в глаза заглянула, а там такое же небо бескрайнее плещется. Не сказать, чтобы красивый лицом, да было в нем что-то наивное и светлое. Не похотливое, как у многих. Он аж замер, меня увидев. Глаза распахнул еще больше, а они бездонные, еще детские, жизнь его еще не ломала. Даже жалко в первый миг его стало. Но он и так обречен. Все они, кто в поездах этих едут. Оттуда, где война, с наивным взглядом уже не возвращаются. Так что какая разница. Улыбнулась ему, ласково так говорю:

– Что, не спится, солдатик?

Он аж закашлялся, головой только резво помотал. Спросила откуда он. Назвал село свое. А сам стоит и жадно смотрит на меня. Видно, что простой и деревенский, таких красивых, как я, в своем захолустье и не видывал.

Перемолвились парой слов о дороге его долгой и трудной. Он говорит, а я по сторонам зыркаю, не много ли народу за нами наблюдает. Фонарь приглушила маленько, благо ночь, мало что видно. А то ведь при таких разговорах всегда любопытные есть. Вижу, почти готов он, уже поплыл, понравилась я ему. Да и у нас, иных, по ночам чары особые, самые сильные в полнолуние, мало кто устоять против нас может. К тому же, я женщина красивая, хоть и не молодуха. По людским меркам мне под тридцать, а так почти на сотню лет поболее будет. В общем, мальчик-то помоложе был сильно, не больше двадцати, и мои чары его быстро околдовали. По глазам видела, готов! И тут я шепчу:

– Ты, милый, как поезд тронется, спрыгни аккурат вон там, за насыпью, мимо которой вагон твой проходить будет. Видишь, впереди темный участок недалеко от леса виднеется? Останься со мной на пару часиков, если хочешь, поговорим. Понравился ты мне. Я ждать тебя буду. А поезд свой догонишь позже. Через два часа другой состав пойдет, быстрый и скорый, как раз с твоим в то же время и придет. Вы там, у Клещено, что дальше по дороге, несколько часов стоять будете. Там разъезд большой, вагоны менять будут, воду и провизию подвозить для эшелона вашего. Я на этой дороге все правила знаю. Так что не бойся, догонишь и не заметит никто, что ты на два часа ночью пропал. Но только если хочешь со мной побыть...

И я в глаза заглядываю грустно, с надеждой, с обещанием сладким. Плывут неопытные мальчики от такого быстро.Плывут и не знают, что нет никакого другого поезда. Да и не понадобится он им. И все всегда гладко проходило, я на этом разъезде уже больше года.

Это на больших станциях и развязках все серьезно. Крик: "По вагонам!" и заревел паровоз, один за другим несутся, в пекло войны спешат. А у нас глушь, все спустя рукава... Да и ночь. Коменданты и взводные спят, солдатиков не проверяют: все ли на места в теплушки после перекура обратно залезли. Эти знают, что там, на войне, выспаться не получится. Разве только в могиле.

А с этим пареньком не получилось гладко.

Глава 2 (Вампирша)

Я тут не одна из наших обитаю. Приятель у меня есть в тайге. Но он из молодых вампиров, пару десятков лет с нашей кровью живет. Правил не соблюдает, веками еще не отточил умение сдерживаться, когда надо рот на замке держать и зубы не показывать. Поэтому с людьми рядом он жить не может, трудно удержаться ему и какую-нибудь девку румяную не прикусить в шею нежную. А за такое мужики местные дремучие быстро самосуд устроят. Или, если деревня поприличнее, милиции сдадут. Так что он больше в тайге прячется. Как война началась, некоторые из наших уехали подальше – мир большой. Другие, наоборот, поближе к фронту отираются, там всегда есть чем поживиться. А этот нашел заброшенную сторожку в глубине болота и сидит там. Слишком здоровый и молодой мужик, такого быстро бы на войну отправили, вот и спрятался в тайге. Мог бы на полях боев знатно подъедаться, но ленивый и скучный, да и вообще сам себе на уме. Кто только таких обращает в нас? Мы ведь особенные, порода редкая, уникальная. А такой, как он, только род наш древний с кровью избранной портит, не того пошива существо, душонка, видать, при жизни была прогнившая и беспородная. Вот и живет вдали от людей на болоте. Кого в лесу поймает – его добыча. Оттого местный народ из округи в те места не ходит. Знают, что там люди пропадают, думают, трясина утягивает. А это он шалит. Хотя, думаю, и зверьем лесным пообедать не брезгует, совсем одичал.

Я-то, как приехала, сразу поняла, что кто-то из наших тут недалеко столовается. Чуем мы своих. Встретились ночью, договорились, что друг к другу не лезем, но помогаем. Тело-то в лесу прятать сподручнее, в болоте том он солдатиков моих и топит.

Налажено все у нас отлично: я человечку выбранному дорожку указываю, мол, как спрыгнешь за насыпью, так иди вон к тому лесочку рядом, да у первых деревьев жди, а я вскоре, милый мой, прибегу. И летят они в тот темный лес на крыльях. А там он их уже и поджидает. Знает, что в полнолуние я точно одного с поезда сниму. А я, как дела с поездом закончу, подхожу и мы пируем. А если кто струхнет и в лес идти не захочет, так я и не настаиваю. Говорю:

–Ладно, вот тогда за насыпью и жди, буду скоро.

А там его сама и кушаю сладенького. А потом уж и мой приятель прибегает, чует он кровь и что я угощаюсь свежатинкой, быстро мчится из леса. Что осталось – ему, он тело в лес утаскивает и там в болоте своем топит. И складно у нас все шло до той ночи, как парнишка этот с глазами бездонными наивными со мной остаться рискнул.

Не пошел он в лес, за насыпью спрыгнул и остался меня ждать. Как поезд прошел и все затихло, я туда к нему и поспешила. Стоит, волнуется, трусит его. То ли, что приказ нарушил и с поезда спрыгнул, то ли что женщина его красивая обещаниями завлекла. Я его приобняла, глажу по плечам, шепчу что-то успокаивающее, а сама еле сдерживаюсь, видя, как на его шее вена пульсирует. И запах от него такой вкусный и сладкий, будто и не мужик молодой, а дите малое неразумное. Они пахнут слаще – чистотой и наивностью.

Хорошо помню, как удивленно дернулся солдатик. Как глаза его испуганно открылись и в небо уставились, как звезды в тех глазах отражались и меркли, пока пила я его кровь, а глаза эти бездонные стекленели. Такие вкусные редко попадаются, не удержалась, пила и пила без остановки... И даже когда тело его обмякло, завалилось и руки безвольно крестом на землю откинулись, не смогла я оторваться: губами к шее присосалась и глотаю жадно. И так я увлеклась, что не услышала шорох. Поздно услышала, заметил меня мужик один. Оказывается, тоже с поезда спрыгнул и спрятался, сбежать на нашем разъезде хотел, дезертир чертов. Всё мне подпортил. Этот, как затих поезд вдали и я со станции ушла, решил, что дальше бежать можно и поспешил через насыпь в лес податься. А тут я со свеженьким трупом... Заорал он от неожиданности так, что думала всю деревню переполошит и на ноги поднимет. Пришлось и его прихлопнуть. Я, конечно, сытая была, так что просто шею ему свернула. Стою, смотрю на тело это, полуночную сладкую трапезу мне подпортившее, злюсь. Испоганил он мне настроение, да и двоих тащить в лес прятать сложнее. Не было такого раньше, одного человека взрослого нам на двоих с приятелем хватало насытиться. А тут все планы выверенные перемешал этот беглый. А рассвет уж через несколько часов.

Прислушалась, вроде тихо все. Спит деревня. Только из леса сила близкая мне рвется сюда на полной скорости. Скоро он прибежал, кровь свежую почуял. Глянул на двух солдатиков, хмыкнул, ко второму присосался.

Напился и скривился:

– Не люблю падаль пить... Подождать не могла, зачем двоих увела-то сразу? Развлекла бы мужиков,чего тебе стоило! Баба же! А там бы и я успел, взяли бы их обоих горячими.

Пришлось мне приятелю таежному объяснить как все было. И оттого мое настроение еще больше испортилось. Вину свою чуяла, что о мальчишке сладком с глазами бездонными грезила и вот ведь: не доглядела и проворонила, что еще один спрыгнул.

– Не время меня стыдить. Трупы хватай и тащи в свое болото!

А этот гад ухмыльнулся и говорит:

– Светать будет скоро, не успею туда-обратно два раза обернуться... Придется тебе, милая, мне помочь.

Я в позу встала, злюсь еще больше:

– Ты никак забыл, что уговор у нас: я тебе кровь свежую, ты тело прячешь. В твое болото народ не шибко спешит ходить. Ладно летом и осенью, кто по ягоды и грибы пошел, отлавливаешь. А зимой до меня зайцев да волков грыз. А я тебе кровь людскую каждый месяц приманиваю. Уговор такой был?

– Уговор-то такой, – расплылся в гаденькой улыбке этот поганец, – Да только как там было? Одно тело каждое полнолуние. Ты приводишь, едим пополам, я утаскиваю.

– И что не так? Полнолуние, пополам – тебе вообще целый достался... – дожимала я, но понимала, что проигрываю.

Тот сверкнул зубами:

– Целый, да прелый! Ты, поди, сама горячей свеженькой пульсирующей напилась, а мне остывающую да несильно молодую плоть подбросила. Так что давай, помогай. А то к утру твои соседушки деревенские труп тут за насыпью найдут и вопросов к твоей смене будет ой как много, – и заржал этот скот гаденько.

На него мои женские чары не действовали. Мы своих дурманить не можем, а так бы он, как миленький, двоих, пригибаясь до земли, тащил. И пришлось мне впервые за то время, что я на этой станции охочусь, самой тело на себе волочить к лесу. А один он бы к утру два раза сбегать к болоту и утопить обоих не успел.

В общем, начиналось все хорошо, мальчик сладкий был. А вот тащить его было мне уж совсем не сладко. Как-то паршиво на душе стало. Может потому, что я обычно таким не занималась, если кого кусну и выпью, то там тело и брошу... В том же госпитале все просто. Подошла к раненому, который сильно ослаб, чтобы орать, и лекарствами не сильно испорчен, к ране присосалась, да и выпила сколько мое тело просит. А дальше утром нашли санитары холодный труп и вопросов нет: война, жертвы... А тут... Поела и тащи на себе. Не понравилось.

Так-то мы выносливые. Человека одного, если на загривок закинуть, можем легко нести и даже бежать. А вот двоих уже тяжеловато. Так что напарник мой своего себе закинул, а я этого паренька на себя взвалила. А сама думаю: со станции ушла, но надо вернуться, вдруг меня кто искать будет... Вроде поезда до рассвета быть не должно, но мало ли... Не везет сегодня что-то.

Не знала я тогда, что ночь та для меня стала судьбоносной. И неприятности посерьезнее вскоре начались.

В лес мы покойников отволокли быстро, благо рядом. Но до болота, что подальше раскинулось, я не пошла, сбросила своего солдатика как в тайгу немного углубились и приятелю говорю:

– Все, пора мне. На рассвете сменщица придет. Так что я на станцию поспешу, а ты с этими сам разберись.

Не понравилось это ему. Давно я заприметила, что он на второй год часто стал на меня свой нрав спускать. Может совсем одичал в лесу, а может просто был таким гадом по сути своей. То ему не тех приводила, помоложе бы, повкуснее. То мало оставила – он же особь мужская, ему больше надо давать выпить, а не поровну. А в последнее время заладил, что детей ему надо или девок, да посочнее. Кровь у них позабористее. Но на эти его выпады я тогда внимания не обращала. Потом только поняла, да поздно было.

Помчалась на станцию, а небо на востоке уже розовеет. Еле успела в будку заскочить, и десяти минут не прошло, как явилась заспанная сменщица. И пошла я домой, вроде сытая на месяц вперед, но злая. Да и скреблось что-то неприятное от всей этой истории, послевкусие гаденькое. Глаза паренька этого все вспоминались испуганные, да как его тело мертвое к моей спине безвольно прижималось, пока я его к лесу на себе тащила.

И суток не прошло, как прилетела в наш заброшенный уголок новость: три солдатика до следующей станции не доехали! Три! Еще один значит спрыгнул. Я, конечно, себя успокоить пыталась, что, может, где дальше по дороге соскочил, да только ведь знаю, что там особо не спрыгнешь. И поезд на всех парах идет, и такие там дальше камни вдоль путей, что покалечишься. Поразмыслила я и решила, что, вернее всего, он тоже на нашей станции спрыгнул. Вот только куда делся? Струхнула даже: а может этот третий затаился и все видел?

Там еще утром оказалось, что кровь за насыпью осталась на камушках. Приятель мой не шибко аккуратен когда ест. Ночью не до того было, а как пошли рабочие обход делать, нашли пятна. Решили правда, что какая зверушка лесная у насыпи охотилась. Не связали с пропавшими солдатиками. А уж потом, когда пришла весть, что троих недосчитались, припомнили обходчики и прикинули, что может та кровь человеческая. Домыслы разные строили, даже договорились до того, что, возможно, те, кто спрыгнул, что-то не поделили и подрались, а труп победившие в лесу спрятали. Даже краем леса пошли посмотреть, нет ли где земли взрыхленной. Не нашли ничего. Оно и понятно. Те двое с насыпи уже в болоте гнить начали.

Поначалу боялась я, что этот третий где объявится, болтать будет что ночью видел. Даже вещи приготовила, если придется спешно бежать из такого хорошего места. Но жизнь своя дороже. Даже если не поверят ему люди, могут ко мне повнимательнее присмотреться... А потом и смены мои ночные свяжут с пропавшими. Да и вообще: если кто к тебе повнимательнее стал приглядываться, а у тебя рыльце в пушку... вернее губы в крови, то лучше бы подальше убегать, не дожидаясь расспросов.

Глава 3 (Вампир)

Знатно я тогда удивился, когда жратва сама ко мне в хату пришла и на нарах спать завалилась. Если бы был голодный, сразу бы его и того... Но я был сыт: ночью девка со станции подкинула, как и договорено было, свежатинки. Правда в этот раз, дура, не дождавшись меня шею свернула одному – недоглядела дезертира. Пришлось потом возиться. А пока я по карманам их шарил и тела в болоте топил, ко мне в избу мою еще один забежал. И как только прошел через болото! Никто никогда не пробирался, оттого мне тут спокойно живется. А тут такой сюрприз, еда в гости сама пожаловала! Не стал его трогать, решил узнать как он смог трясину пройти. Сначала присмотрелся что за тип. На вид под сорок, невысокий, неказистый, весь гунявый какой-то. В общем, не лучше того, что ночью обедом был. Одни уроды мне достаются, а та курва со станции себе помоложе и посвежее выбирает. Разозлился, подошел "к гостю" и ткнул в бок. Тот зашевелился сонно, а как сообразил, что хозяин вернулся, резво подскочил, уставился на меня. Посмотрел я в те глаза и все увидел разом, что у человека в душе. А душа там дезертирская, подленькая да прогнившая.

– Ты кто?!

– Дурень! Я хозяин дома этого, а вот тебя как сюда занесло?

Он быстро оправился ото сна, оглядел меня оценивающее и хмыкнул. А надо сказать тряпье у меня самое что ни на есть драное. Куда мне наряжаться? По лесу рыскаю в чем удобно, к еде в гости не хожу. Под нарами деревянными есть припрятанные впрок вещички ценные да пара солдатских одежек моего размера – с трупов снял, что поприличнее выглядели и мне в пору были. Да только вот куда их мне носить? Так что большой гардероб в доме не держу, мне он без надобности.

– Василий я... – сказал он, но, чую нутром, – врет.

В общем, интересно мне стало с ним поговорить. У меня-то гостей не бывает. А этот был из того же теста что и я... Ну, в смысле, я при жизни. Оттого мыслишка мне в голову закралась интересная. Что это не только еда вот тут сейчас на моих нарах сидит и рассказывает о своем побеге, а и удача моя. Его ручками человеческими можно одно дельце провернуть, о котором я часто подумывать в последнее время стал. Бабу эту из наших со станции уничтожить. Сама она не уберется, место ей там слишком нравится и что выбирать можно мужичков, падкая она на них. Небось в той прошлой жизни гуляла знатно. Я-то не такой разборчивый. Мне бы главное посвежее, да и когда хочу. А эта стерва принципиальная, только в полнолуние нажирается. Белая кость или, как у нас говорят, – "благородная кровь", такие по правилам живут. А я хочу как раньше. Моя б воля, так снимал бы я тех солдатиков когда только захочу, поездов вон сколько мимо несется, битком набиты свежим мясом. А она не дает. Мол, опасно, люди догадаться могут. В общем, мне она осточертела, захотел я от нее избавиться, да как? А тут удача мне и подкинула этого мужика-дезертира...

– ... Ну вот я и решил, по дороге, как место будет подходящее, спрыгну! Что я, дурак на фронте погибать? Пусть другие... Нет, не стыдно мне. А чего стыдиться? Своя шкура дороже. Да и, как я вижу, ты тоже не спешишь под пули лезть. Так что может договоримся, перекантуемся вместе? Я промысловым охотником раньше был, тайгу хорошо знаю, везде могу пройти и любого зверя выследить, так что еды раздобыть всегда смогу. Да и проще вдвоем выживать, что скажешь?

Я еще раз оглядел его. В глазки, из которых хитрость так и лезла, глянул, и решился:

– Оставайся. Только знаешь что, Василий, придется тебе кое-что объяснить... Только ты не дергайся со страху, я тебя не трону.

И я ему все рассказал о нас. И про бабенку со станции, и про себя. И что мне надо от него и что он получит в замен.

Сидел он и широко открытыми глазами лупал, да все за винтовку свою держался дурень. Думал, что я умом тронувшийся и поэтому на болоте сижу. Вижу, не верит. Говорю ему:

– Ну пальни в меня, проверь...

Заодно и я проверю, сможет ли он человека убить. Ну, или не человека... Он хоть и сказал, что охотником был, да может кишка тонка по двуногим стрелять. А этот даже не особенно-то и задумался, резво вскинул винтовку и дал залп.

Я только хмыкнул, пулю из живота выковырял, а у него глаза аж на лоб полезли. До конца, видать, не верил. Думал психа замочит, а сам в моем доме будет прятаться до конца войны. А тут оказалось не врут сказки, есть мы на этом свете.

– Убедился?

– Но...как же это... Тебе, что ж, вообще не больно?

– Не о том думаешь. Я вот тебя сейчас могу в один миг скрутить и сожрать... Да не дергайся, чего вскочил? Говорю же, давай договариваться. Мне кое-чего от тебя надобно, а тебе от меня выгода будет. Ну, давай, кумекай быстрее...

И вот тогда сговорились мы об одном дельце. Провернуть все решили в следующее полнолуние, как снова у станции свеженькое тело меня ждать будет.

– Так а зачем тебе ее...

Пришлось объяснять дурню:

– Да понимаешь, Василий... Хоть из наших она, да терпеть ее не могу! Гонору много, из благородных, принципиальная... Я ж из молодых вампиров, в гражданскую войну обратился, а эта уже сотню лет кровь попивает. А кто долго живет, они гордостью и принципами обрастают, себя выше других ставят, правила диктуют. А я не люблю так, чтобы мне указывали. До нее тут прекрасно жил и местных подлавливал. Кого хотел, того и жрал. И, главное, когда хотел. А эта диету месяц держит и по одному выбирает на вкус свой бабий, – я сплюнул, припомнив, что пришлось задохлика ночью пить.

Он прикинул что-то, окинул меня внимательно взглядом и спрашивает:

– А ты меня не тронешь?

– Не трону. Сожрать тебя могу, конечно, в любой момент, да толку? Мне от нее избавиться надо, мочи нет по правилам ее жить. Я бы на том перегоне каждую неделю пасся, да и на всей дороге можно, если не лень побегать по станциям, а она не дает. "Опасно", "заметят", "вычислят"... Дура! Война вокруг! Люди везде пропадают, да кто заметит? А она - "нет", "рискованно"... Да и знаешь, не люблю я чтобы бабы мне указывали.

– А чего ты на войну не подашься? Чего тебе бояться? Не убьют ведь. А крови там море, – спросил он.

– Так-то оно так, да не все так просто... Там воевать надо, приказам подчиняться, я а подчиняться не люблю. Да и хватило мне войны. Был я на ней. Хорошую кровь поди поищи. Да и так взять надо, чтобы никто не увидел, что ты к товарищу своему в шею присосался.

Я заржал, вспомнил парочку занятных случаев. А этот беглый сидит, смотрит на меня внимательно, что-то свое кумекает. Потом спрашивает:

– А ты меня обрати сейчас, мы ее потом вдвоем и прихлопнем.

Смотрю я на него и думаю: вот со страху не соображает или дурак такой? Объяснил еще раз ему:

– Нас только колом осиновым в сердце или пулей серебряной убить можно. Пуль ни у тебя, ни у меня таких нет, да и где их в тайге добыть? Остается колом ее ткнуть. Да только я к осине не могу подойти и кол сделать, коснусь только коры – уже жжется страшно и кожа с рук слазит. Как я кол сделаю? А если тебя обращу, то кто его сделает? Ну, согласен?

Он молчал. Понимал, что, собственно, выбора у него и нет. Откажется – будет едой, согласится – есть шанс пожить. Я, конечно, пообещал его обратить, но зачем мне конкурент? Пусть свое дело сделает, раз судьбинушка его ко мне привела. Поживет еще месяцок, расправимся с бабенкой со станции, а там я его прикончу и заживу еще лучше чем раньше. Сыто и вольготно.

Глава 4 (Вампирша)

Три недели прошло и принесло на нашу станцию мальчишку. С первым снегом принесло. Я как раз на новую дневную смену заступила. Сказки это, что мы не можем днем на солнце находиться и помираем. Просто неуютно нам на солнце, морок не можем наводить. Да и тут, на северной железной дороге, лето короткое, солнца немного. А что в пыль рассыпаемся от лучей – так то вранье, мы сами и придумали, чтобы людям спокойнее было жить и думать, что мы только ночью охотимся. Да, предпочитаем темноту, сила наша тогда прибывает в разы, а днем живем как обычные. Ну почти обычные...

Дорожные рабочие как раз вышли первые снежные заносы расчищать, а тут он с проходящего поезда спрыгнул. Худой, заплечный мешок да одежда драная. По виду оборванец, сейчас таких много по дорогам бродит. Стал людей обходить и что-то спрашивать. Я сначала и внимания не обратила, может сирота какой. А тут он до меня дошел, заглянул в лицо и что-то начал про брата Степана рассказывать, что пропал он где-то на нашей дороге. Я на того паренька глянула и вдруг дернулась – глаза! Точно такие же, бездонные, светлые, как у того солдатика, что я без малого три недели назад за насыпью и выпила. Как-то неуютно стало мне от этих глаз, воспоминания не самые приятные вернулись, как тело его на себе тащила к лесу. А пацаненок стоит, с ноги на ногу переминается и все спрашивает:

– Тетенька, вспомните, может видели брата моего? Он вот повыше меня и лицом похож, тут с эшелоном своим проезжал десятого числа прошлого месяца... Степаном зовут...

Я долго ответ не давала, а потом слишком уж резко выпалила:

– Не слыхала ничего про брата твоего!

Развернулась и пошла по своим делам, но чую, мальчишка этот в спину мне смотрит. Потом еще видела, что у других людей он спрашивал про брата своего. Неприятно мне было это: напомнил мне он то, что забыть хотела.

А пацан это решил в деревне остаться! Вроде к старому кузнецу в хату попросился, дед Павел его и взял. Я все понять не могла: зачем остаться-то решил? Сказали ему люди наши путейские, что не знают ничего про Степана. А он будто почуял, что тут жизнь брата его оборвалась. Остался, присмотреться решил к месту что ли? Или ко мне? Я хоть баб и детишек не трогаю, всерьез задумалась, не убрать ли пацаненка этого. Портилось у меня настроение, когда я его на станции встречала – он сюда каждый день бегал, помогал. Мужиков-то в деревне мало было, рук рабочих и сильных всегда не хватало. Вот он и приходил, лопату в сарае брал и вдоль рельсов шел, чистил. Да только было у меня ощущение, что глаза эти большие знакомые частенько внимательно за мной исподлобья наблюдают.

Пока я прикидывала как мальчонку этого к брату аккуратно отправить, чтобы без лишнего шума, новая напасть ко мне пришла откуда не ждала. С болота! Вот где подлость таилась, а я и не понимала, что тот гад, подельник мой, замыслил.

Пришел ко мне как-то вечерком на станцию, как все работники ушли, потрепанный солдатик. Я сначала и не поняла: откуда взялся-то? Поезд давно прошел, следующий только поздно ночью, а тут открывается дверь в мою будку и нагло так, с уверенностью, вваливается этот. А как рассказал мне, что он – тот самый третий, кто в то последнее полнолуние с поезда соскочил, так я и обомлела. И такие он мне вести на станцию принес, что было о чем крепко задуматься.

В общем, поразмыслила я и решила, что мальчишка приезжий и подождать может, потом с ним разберусь. Тут проблема посерьезнее назрела и хорошо, что этот дезертир решил себя мне подороже продать, а не другану своему новому с болота. Вот и прикидывала, как мне это все провернуть по-тихому. Потому что вроде и сговорились с ним, а только я понимала, что мне его убрать бы надо. И он мне до конца не поверит, подстрахуется. Слишком уж ушлый. Вот с заговорщиками болотными разберусь, тогда и за мальчишку с глазами, что мне напоминают о грехах моих, возьмусь.

Глава 5 (Данила)

Матушка меня Данилой в честь отца назвала. Он умер, когда она на сносях ходила. Тяжело ей было, конечно, одной нас с братом поднимать. Степан был старше меня на четыре года, вот только наивный был, простой и очень добрый. И мне иногда казалось, что это я старший, и мне за ним приглядывать надо. Слишком он доверчивый был.

А как война началась, на второй год его и призвали. Мама плакала, отпускать боялась, как и все тогда. Знала уже, что там все серьезно. Но он, конечно, поехал Родину защищать. Он вообще хотел добровольцем пойти, но мать тогда настояла подождать хоть годик. Руки в деревне мужские никогда не лишние, особенно когда отца нет. Совсем ведь молодой, только восемнадцать исполнилось. А тут и повестка пришла, так что Судьба. Он, когда уезжал, матери обещал писать, и мне. Да только вскоре местная милиция с каким-то военным его искать в деревню приехали, напустились на мать, мол, сынок ваш – дезертир. До фронта не доехал, спрыгнул с поезда и сбежал. Небось домой под мамкину юбку удрал! Где прячете гада? Я разозлился сильно и им сказал, что не могло такого быть, чтобы Степка убежал. Он на фронт рвался, хотел Родину защищать, не мог он сбежать! Они мне не поверили. Да и село как-то перешептываться недобро стало, мол, Степка предатель оказывается, а так и не скажешь, вот ведь, в тихом омуте... Мама не выдержала таких разговоров за спиной, слегла... Три дня в горячке провертелась, да и померла. Я один остался. И в селе, где люди о Степке нашем так плохо говорили, не хотел оставаться. Мать схоронил, живность, что была у нас, обменял на деньги небольшие. Собрал вещи в мешок заплечный и двинулся туда, где видели моего брата в последний раз. Как сказал один из милицейских этих, Степка спрыгнул с эшелона на одной из станций в тайге.

Добрался быстро, за неделю, благо людей в пути хороших встречал. Помогали кто чем мог, так как деньги мои быстро закончились. Доехал я до того места, где брата моего вроде как в последний раз видели, что стоял он и курил на станции, а потом, по словам товарищей, вроде в поезд сел. А как приехали к утру на следующую – его уже не было.

Я решил весь тот путь пройти от станции этой проклятой до следующей, вдруг какой след Степки угляжу. Глупо, конечно, в такое верить, да во что мне верить оставалось еще? Ни отца, ни матери, ни брата. Родители в земле, брат без вести пропал – а вдруг жив и правда свидимся? За надежду цеплялся. Хоть какую. Степка простоватый, добрый, я думал, может кто его в дороге из плохих людей на что подговорил. Не верил я, что он дезертиром стал. Сам бы не побежал, а вдруг кто надоумил? Он и правда доверчивый, Степка-то наш.

И вот добрался я на ту станцию, где его другие бойцы из эшелона последний раз видели. Станция – одно название. Будка небольшая, сарай рядом для инструментов, а чуть дальше, за пригорком, деревня начинается. Вокруг лес, сколько глаз окинуть может, и лес тот рельсы насквозь прочертили до самого горизонта. Походил по станции, поспрашивал. Никто ничего про Степку не слышал. Пошел в деревню, там еще поузнавал, может видели его. Подходил к каждому, кого встречал, рассказывал кто я и кого тут ищу. Снова на станцию вернулся. И вдруг вижу, одна тетка красивая идет. Тоже из обходчиц, одета как все, но будто другая... Я у нее спрашиваю:

– Тетенька, вспомните, может видели брата моего? Он вот повыше меня и лицом похож, тут с эшелоном своим проезжал десятого числа прошлого месяца... Степаном зовут...

А она так странно на меня посмотрела, будто через глаза в душу заглянула. Не по себе стало. Красивая вроде женщина, а такой холод от нее идет, будто неживая. Тетки деревенские обычно радушные, а эта не улыбки, ни доброты... Зыркнула на меня глазами черными, сказала только:

– Не слыхала ничего про брата твоего, – и пошла по свои делам.

А у меня что-то в душе как разорвалось. Не сразу она ответила, да как-то неуверенно... Будто вопрос мой ее озадачил, не ожидала она такого и будто напомнил я что.

Я тогда просто цеплялся за надежду, вдруг и правда она что знает. Как-то просто уж очень странно повела себя. Вот и решил задержаться на этой станции, да и куда мне было идти? Это я уже только потом узнал, кто она и что с ним сделала.

Пошел в деревню, стал по домам ходить и проситься пожить, предлагая взамен помощь по хозяйству. Мне хоть и пятнадцать, но выгляжу старше, да и сильный, с детства у мамки на подхвате был помочь что, притащить. Одному деду я приглянулся. Он кузнецом раньше был, а сейчас уже силенок нет в кузне весь день работать, к железной дороге ходит и помогает если что надо отремонтировать. Один живет, сыновья на фронте, жена давно померла. Взял меня к себе на постой. Договорились, что я за еду и ночлег помогать по хозяйству буду. Я с ним позже и на станцию увязался ходить, чтобы к той тетке красивой поближе присмотреться. У старика своего спрашивал про нее – не знает ничего. Только то, что вдова, с людьми особо не общается и у них в селе объявилась чуть больше года назад. Работает хорошо, сильная баба, если надо сменами поменяться никогда не отказывает, да вот только поболтать с ней редко кто может. Держится особняком, другая она.

И я вот тоже понял, что другая... Только тогда, конечно, не знал насколько другая...

Глава 6 (Данила)

Было это ночью. Мы тогда вышли убирать снежные заносы, намело за ночь столько, что дорогу занесло, а скоро поезд должен был проходить нашу станцию. Вот и вышли всей деревней снег разгребать. Даже дед Павел, хоть и старый, но тоже пришел со своей лопатой помогать. Правильный он, хороший. Видел я, что уважают его люди из деревни.

Расчистили и пошли по домам, а я не спешу. Снега вдоль рельсов много, горками лежит. Спрятался и наблюдаю за теткой этой, смена тогда ее ночная была. Она периодически из будки выходит, что-то там проверяет по делу своему дорожному и обратно в будку. А тут гляжу, мужик какой-то незнакомый появился, и откуда только взялся? Форма солдатская, да потертая. В деревне его не видел раньше. Небритый, глаза горят и озирается все время. Огляделся и пулей понесся в будку, куда она зашла. Я тихонько подобрался поближе, у двери стою слушаю. Этот незнакомый мужик ей и говорит:

– По делу я. Василием называй. Предложение к тебе есть.

– Ты, Василий, вообще кто такой и откуда взялся? – спрашивает она.

Тот хмыкнул:

– Взялся в ту ночь, когда вы со своим приятелем двоих солдатиков удавили и в болоте утопили. Третий я с того поезда...

Тишина повисла. Такая нехорошая тишина, что мне даже не по себе стало. А еще догадка меня тогда страшная к месту пригвоздила: "Так ведь это про ту ночь, когда Степка пропал!" Я слышал от деревенских, что тогда до следующей станции трое не доехали, их всех в дезертиры записали, мол, сбежали сговорившись. Стою, слушаю, а ноги как ватные. Понял, что брата моего уже нет на этом свете. Та молчит, а этот гость продолжает:

– Так вот я чего пришел... Знаю я кто вы, договориться хочу. С тобой хочу, ты вроде как посмекалистее того кровососа, что на болоте сидит. Тому не верю. Да и тебе, признаться, тоже веры особой нет. Но из того, что он рассказывал, знаю, что тебе надо, чтобы все было по закону вашему вампирскому...

Она молчала, даже спорить не стала! Я все думал: вдруг сейчас скажет, что дурень этот чушь несет, сказки какие-то наплел про вампиров. А она молчит! Неужто правда есть они?! И брата моего она с кем-то с болота приговорила в ту ночь...?!

– Вот у меня к тебе предложение есть. Сделай меня бессмертным, вампиром, как вы, сделай. А я тебя от него спасу. Убить он тебя задумал, меня в помощники взял, за это пообещал обратить. Но я его хоть и недолго знаю, а веры ему нет. Подлюка он. А с тобой мы договориться можем. И тебе хорошо – жить останешься, и я жить буду сколько захочу.

И тут она таким вкрадчивым сладким голоском шепчет:

– А что мне мешает тебя сейчас прихлопнуть? С чего ты взял, что мне ты можешь условия ставить? Я-то посильнее буду...

– Не дури. Ну убьешь меня и дальше что? Он кого другого подговорит. А так и ты будешь в безопасности, и я себе получу, что хочу.

– Жить хочешь?

– Хочу! – и так он этот выкрикнул, что я аж вздрогнул. – Очень хочу! Оттого и бежал. Мне все равно с теми, или с нашими, только б жить! Так что я лучше кровососом буду, чем погибать за зря...

– Что ж ты, Василий, Родину защищать не хочешь? – хмыкнула она.

– Ой, да на хрен мне эта Родина! Мне без разницы под кем, лишь бы живым. Я думал сбежать да в тайге отсидеться, пока война это проклятая не закончится. Я тайгу знаю. Не пропал бы. Да только как узнал, что можно, как вы, вечно жить, так мне эта мысль покоя не дает! Хочу также! Чтобы никого не бояться и никто меня не смог убить. В общем, соглашайся, предложение у меня толковое. Ты дружка своего знаешь: он раз чего в голову вбил – не отступится... А так сговоримся – и тебе, и мне хорошо.

– Предлагаешь что?

Он помолчал, прикидывал, открывать ли все карты сразу. Потом решился:

– Он сказывал, что вампиров убить можно только пулей серебряной или колом осиновым. Пуль у меня таких нет, да и где их достать на нашем болоте. А вот кол осиновый для тебя по его указу я уже выстрогал. Вы ж не можете к дереву этому без боли прикасаться. Вот он и смекнул, когда я на его болоте объявился, что моими руками тебя убрать можно. Не нравится ему, что ты всем тут заправляешь и сама выбираешь кого брать, а он на остатках и побегушках. Вот и пообещал мне бессмертие, если я тебе кол всажу в сердце. А он потом меня обратит. Только вот думаю, что он меня выпьет досуха, как и всех остальных, – его голос дрогнул. – Не верю я ему.

– Почему? – хмыкнула она и было понятно, что ответ уже знала. Сама не очень доверяла приятелю своему.

А дезертира будто прорвало и накипевшее как хлынуло из него, что он даже голос повысил:

– Да как ему доверять можно? Совсем дикий, жрет все, что движется! Вся крупная живность уже с болота сбежала. Я охотиться далеко в тайгу хожу, еду сам себе достаю и готовлю, да только приходится далече бродить. Этот гад все вокруг распугал и сожрал. На днях при мне белку поймал и зубами ей голову отгрыз! Там и пить нечего, а этому лишь бы убивать. И на меня все смотрит глазами дикими. Понимаю, что если бы не уговор, он бы и меня загрыз. А так вынужден терпеть и ждать. Да только мне с ним жить страшно, от любого шороха просыпаюсь, боюсь его, дни считаю до полнолуния. А он все больше звереет. Вот я и надумал с тобой сговориться, пока он убежал по тайге рыскать чего бы сожрать. Я на охоту вроде как пошел, а сам к тебе. Что я сбегу он не боится: знает, что меня ждет как дезертира, если поймают. Так что остаюсь там, но понимаю – он меня точно убьет, как я кол в тебя всажу.

– Так что предлагаешь, – сухо повторила вампирша и я понял, что она будто испугалась, как о коле услышала. Значит поверила этому пришлому предателю.

– Через четыре дня полнолуние. Ты в очередной раз с поезда кого-нибудь спустишь, за насыпь ту поведешь. Там недавно бревна подвезли и сложили ваши путейные, чтобы от снежных заносов что-то вдоль дороги построить, верно? Так вот, я там буду прятаться. И когда он тебя схватит и держать будет, я должен буду выскочить и в сердце тебе кол вогнать. Как помрешь, так он меня и обратит. Только я могу не тебя, а его заколоть, если сговоримся. Тогда и тебе не надо будет от него какую подлянку ждать и бояться, и я из этих краев куда-нибудь подамся. Мне ведь больше ничего страшно не будет, кто меня убить-то сможет? Заживу!

И так он это сказал уверенно и громко, что я аж дернулся. Ну, думаю, вот гад! Готов продаться даже этим тварям, лишь быть только жизнь свою жалкую спасти.

Они быстро сговорились как все провернуть и я понял, что он сейчас уйдет. Только успел спрятаться, как дверь открылась и они вышли из будки. Напоследок сказал ей:

– Смотри, уговор есть уговор. Обоим выгодно. Через четыре дня.

– А кровь людскую пить потом-то сможешь? – кинула она ему в след.

Я его лица не видел, но слышал как он громко хмыкнул и ответил:

– Да хоть жижу болотную! Лишь бы пожить подольше и в безопасности!

Я видел из своего укрытия как быстро пошел он в сторону леса.И ее видел. Смотрела она ему в след таким недобрым взглядом, так хищно потом улыбнулась, будто надумала что-то совсем другое. Потом как-то странно повела носом и я понял, что учуять она меня может. Я хоть уже далеко за сугробом сидел, и ветер был такой, что не на нее, а видать все равно чует что-то. Но она только хмыкнула каким-то своим мыслям и пошла обратно в будку. А я тихонько к деревне двинулся, еле ноги передвигал. Не мог никак поверить, что Степку моего вампиры убили. Но я им отомщу, обязательно. Вот только как..?

Глава 7 (Вампирша)

Полнолуние. Давненько я не ждала так жадно и нетерпеливо ту полную луну. Жажда за месяц скопилась во мне. Но в этот раз и другое было. Поинтереснее и поважнее. Убрать предателей хотелось так, чтобы зажилось мне спокойно и никакая подлая тварь планы мои не путала. Конечно, теперь сложнее будет тела прятать, самой в лес придется таскать... Я грешным делом даже прикинула, может того дезертира и не трогать, обратить, и пусть будет на болоте сидеть. Схема та же: я привожу еду, он тело утаскивает. Да только, поразмыслив, поняла, что такого ушлого рядом держать опасно. Такие могут выкинуть что угодно и продать себя кому угодно, кто подороже за его душонку поганую предложит. Решила, что будет по его, но с моей поправочкой. Болотного приятеля пусть он колом своим, для меня заготовленным, и проткнет. А я его укушу, да не так, как ему надо... Правда самой потом придется трупы в лес таскать, но ничего. Зато точно спокойнее мне будет здесь жить.

Луна взошла, и какая. Осветила снег, засеребрила. В тайге деревья поскрипывали под тяжестью снежных веток. Вот и поезд вдали показался, замерла я в нетерпении. Стали из теплушек мужики выскакивать, курят, шутят тихонечко, с ноги на ногу переминаются. На меня, как обычно, зыркают, шутки отпускают. Вот больше года уже тут, а шутки не меняются. Все как одна – про одиноких молодых и "поехали с нами, согреем". А у меня настроение сегодня радостное и злое одновременно, перемены будут большие. Решила я в этот раз прихватить такого, у кого кровь горячая, да человек чтоб не мягонький и робкий, а с пакостью какой. Кровь у таких горше, а мне и надо бы позабористее, сегодня дело большое предстоит!

Углядела одного, как раз такого: иду мимо с фонарем, рельсы подсвечиваю, осматриваю, а он приобнять решил сходу. Вот, думаю, что надо кандидат. Сговорились быстро, он и рад был, сразу поняла, что ему от бабы молодой красивой надо. Пошла дальше работу свою делать, чтобы никто не смекнул, что уже договорено у меня с этим мужиком активным. Расселись по вагонам солдатики, кто выскакивал покурить. Я сигнал поезду дала и поехал он, набирая скорость, в темноту ночи, понес новые тела на войну.

Обождала немного, чтобы стихли колеса вдали и поспешила на встречу. В этот раз летела как на крыльях, нетерпение у меня было и злость подстегивала, хотелось поскорее все провернуть. Вот и насыпь, где уговорено было. Слышу, а там уже разговор идет:

– Мужик, ты чего оскалился? Бабенка твоя сама меня сюда пригласила. Вопросы к ней, если она у тебя гулящая, я не при делах...

И вскрик ужаса, страшный хрип и скуление, да потонуло оно быстро в ночной тишине. Завозилось что-то за насыпью, заклокотало и кровью сладко запахло. Я туда, а мой болотный приятель уже к горлу солдатика вовсю присосался. Пьет, подлюка, меня не дождавшись. Сильнее хочет стать, чтобы меня удержать, пока друг его новый будет меня осиновым колом убивать.

Стою, смотрю как он напился, тело на землю кинул, рот рукавом грязным вытер и мне говорит:

– Привет, подруга! Каюсь, не дождался тебя, после меня будешь.

– Свежачком тянет, – протянула я, глубоко втягивая воздух ноздрями.

Что-то дернулось на его лице подозрительно, невольно бросил косой взгляд за бревна, что рядом сгружены были. Поняла я, что там Василий дожидается, но виду не подала.

– Так вот от этого и тянет, еще ж не остыл, – кивнул он на мертвое тело, в снегу распластавшееся. – Ну, чего ждешь? Пей! А то на таком холоде остынет быстро и вкус потеряет, а ты ж у нас гурман...

И он расплылся в подленькой улыбке. Дурак! Все на своей морде мерзкой показал, не удержался. Как он меня ненавидит я только сейчас поняла. Сделала вид, что не заметила, к телу наклонилась. Жажда во мне бушевала и рвалась наружу, но и контроль терять нельзя было. Понимала, что сейчас все самое опасное и начнется. Но я была готова. А поскольку живу я подольше этого гада с болота и поумнее буду, понимала, что тот, кто за бревнами поджидает, его предаст, а не меня. Чую я в людях помыслы их подленькие, кровь их выдает.

И вот тут все началось!

Пока я из солдатика этого мертвого пыталась выпить то, что осталось, дружок мой бывший резво прыгнул ко мне. Силища в нем большая уже была, потому что он первым насытился кровью свеженькой. Знал, что иначе я сильнее буду. Схватил меня за волосы, дернул голову назад и заорал: "Убей ее! В сердце бей суку!!!"

Глава 8 (Данила)

Я решил сделать серебряную пулю. Из своего нательного креста сделать. Дед бы мне помог, он же кузнецом был. Спросил сначала зачем я такое дело странное с крестом затеваю, не богоугодное. Он хоть и за советскую власть был, да только родился в то время, когда церковь уважали и в Бога верили. У него даже икона в доме была большая, о сыновьях, что на фронте, молился каждый день тихонечко. А я посмотрел на деда Павла после вопроса его и... все ему рассказал. Про пропавшего Степана он знал давно, я ж, когда появился, везде про брата расспрашивал. А вот про вампиршу только ему и решился поведать. Знал, что старик не засмеет. Он только губами пожевал и сказал:

– Верю тебе! Раз Бог есть, то и Дьявол есть. И его отродья на этом свете тоже среди людей ходят и души губят. Помогу тебе выплавить пулю.

В ту же ночь сели мы с дедом и обговорили как нам всё провернуть. Я, пока со станции плелся в деревню, решил, что убью ее, вампиршу эту, отомщу за Степана. Кол было бы сделать проще, конечно, да только как я к ней с ним подберусь. Там же силища нечеловеческая. Это вот только подойти можно, если по сговору кто держать ее будет, как тот мужик-предатель предлагал.

Дед Павел подумал и спрашивает:

– Ну а что с этим мужиком Василием, что б ему пусто было, делать будешь? Он, поди, там расчет с нее спросит, как того упыря с болота они прихлопнут и будет она его на свою дьявольскую сторону переводить. Вот ты в нее выстрелишь, а с ним что?

Задумался я, человек ведь, хоть и гнида продажная:

– Дедушка, а как с ним быть?

Он сидел, думал, на икону свою, что в углу висела, уставившись, и прикидывал что-то. Я нетерпеливо ерзал по лавке. Мне до Василия этого вообще дела не было. Меня только она, убийца брата, занимала.

– Бог рассудит и время покажет, – неопределенно подытожил дед. – Там еще непонятно как все повернется. И кто кого одолеет. Может этот Василий снова переметнется к дружку прежнему, а может и не смогут они его одолеть вдвоем с обходчицей-вампиршей... Но, думаю я, что не пулю делать надо, а дробь серебряную. Стрелять ты не умеешь,промазать легко можно, а так может какая дробинка зацепит вампиршу эту, серебро хорошее, освещенное, поранит знатно. А там и я добью.

– Что?! – я удивленно уставился на деда.

– Что? – он хитро прищурился. – Или ты рассчитывал, что я тебя одного отпущу к этим упырям?

– Опасно это... – промямлил я, больше думая о том, что дед старый уже и слабый для таких ночных охот.

Он догадался о моих опасениях, посуровел.

– Ты не гляди, что я старый, это я такой с виду только. Да и я ж за ними бегать не собираюсь. А стреляю хорошо, не так метко, конечно, как в гражданскую, но коли ты ранишь эту тварь, добить ее смогу. Оттого, думаю, надобно нам несколько патронов сделать. На всякий случай. Вдруг того нового упыренка, из предателя сделанного, тоже придется застрелить.

– Дедушка, вы чего? Он же все равно наш, из людей...

– Не все, сынок, кто на двух ногах ходят, имеют право людями называться! – сурово сказал дед Павел. – Он предатель, шкуру свою бережет больше души. Таких бы под трибунал или к стенке сразу. Да только если он обратиться успеет, не страшно ему это будет. Так что видно придется нам с тобой с ним расправиться.

Мне от этой мысли было неуютно. Вроде и прав дед, но все же стрелять в человека я б, наверное, не смог. В убийц брата смог, а в этого... Как-то неправильно было. Поэтому сменил тему:

– Дедушка, а где ж нам столько серебра взять, чтобы несколько патронов дробью наполнить?

Задумались. Дед снова обратил взгляд к своей иконе. "Молится наверное, просит божьей помощи", – решил я. Но ошибся.

Дед Павел резко встал, подошел к красному углу, перекрестился, взял икону в нарядом окладе и осторожно положил ее на стол. Тут я все понял. Лик Николая Чудотворца, тускло поблескивая, обрамлял широкий серебряный оклад.

Глава 9

В таежной деревне в каждом доме было ружье, и не одно. Так что из чего стрелять проблемы не было. А вот чем... В сарае у деда Павла давно уже была организована кузня. Задымился горн, народ местный не удивился – недавно первый снег выпал, люди выходили расчищать и ремонтировать пути. Как водится на месте оказалось, у кого лопата поломанная, у кого инструмент тупой. С такими проблемами всегда шли к старому кузнецу. Оттого дым из кузни вопросов лишних не вызвал. Да только не знали местные, что важное дело было организовано: кузнец с мальчишкой Данилой делали серебряную дробь.

Справились быстро, опытный в таких вопросах дед споро взялся за дело и Данила только дивился, как вроде бы старый и немощный, он так резво бегал по кузне, хватая инструменты и уверенно превращая серебряный оклад в опасное оружие.

Дробью из серебра решили заменить свинец в патронах. Дед бережно нарезал тонкое кружево оклада на кусочки и расплавил в горне. Данила зачарованно смотрел, как в огненном раскалённом до красна горниле в маленькой глиняной чаше плавится кружевное убранство дедовской иконы. Сердце сжалось – как-то боязно стало, что посягнули на святое. Но, взглянув на суровое лицо старого кузнеца, успокоился. Не ради забавы это затеяли, правильно все, не грех это.

Дед Павел дал серебру остыть и аккуратно, но уверенно, молоточком стал проковывать его, делая толстый пруток. Из этой откованной проволоки он кусачками нарезал дробинки.

На столе уже высилась небольшая блестящая горка. Данила боялся дышать на нее, чтобы легкие серебряные кусочки не разлетелись по кузне и ни один не потерялся – их было гораздо меньше, чем он планировал и чем нужно было для патронов. Дед Павел тоже не был доволен результатом:

– Маловато будет... Нам бы, для подстраховки, еще патронов сделать, да где серебра взять?

– А может со свинцовой дробью смешать и тогда больше выйдет? Да и лететь дальше такие дробинки будут...

– Так-то оно так, Данила, верно говоришь. Свинец дальше полетит... Да бесполезен он нам, от свинца вампиры не подохнут. Серебро еще надо...

Задумались, но ненадолго. Выдохнув, дед снял с шеи свой нательный крест. Серебряный.

Данила посмотрел в глаза деду, снял с шеи и положил рядом свой. Они переглянулись, молча кивнули друг другу.

Работа снова закипела. Пока трудились в кузне, Данила несколько раз порывался отговорить деда идти с ним, мол, опасно вдвоем. Он-то сирота, случись что и плакать некому. А у деда на фронте сыновья, нельзя ему собой рисковать, родные не простят. Но старик был упрямый и стоял на своем.

Каждый день ходили на расчистку путей, несколько раз видели вампиршу. Данила заметил, что дед, проходя мимо нее, как бы ненароком что-то спрашивал. Один раз она дернулась, будто что неприятное почуяла.

– А что ты ей сказал, дедушка? – позже поинтересовался Данила.

– Да про погоду всякое, мол, что заметает рельсы последние дни сильно. Так, пустое говорю, проверить кое-что хочу...

Данила испытующие взглянул на деда. Тот весело подмигнул ему, сунул руку в тулуп и вытащил на ладони пару помятых зубчиков чеснока. Пояснил непонимающему мальчишке:

– Да я вишь, решил узнать, правда ли, что от чеснока нюх у них сбивается. Вчера просто подходил, а сегодня вот так... Видел, как она скривилась? Значит правда, не любят они этот запах.

–Эээ... – Данила не понял, предположил, – мы что, патроны с чесноком сделаем или намажем чесночным соком?

Дед посмотрел на него как на идиота, закатил глаза:

– А ты как собираешься ночью к ней подойти, если она тебя будет чуять? Врасплох не застанешь. А так есть шанс, что не сразу унюхает кровь твою, свежую и горячую. Сможем ближе подобраться. Я тебе и себе в тулуп положу немного зубчиков, авось сработает.

Данила с восхищением посмотрел на деда. Только сейчас с удивлением заметил, что тот за последние дни будто помолодел: проснулся в нем какой-то азарт, глаза гореть стали.

Всего сделали четыре патрона. Двумя дед зарядил свое старое двуствольное охотничье ружье. А Даниле дал обрез, оставшийся у него со времен гражданской войны. Этой ночью над заснеженной тайгой должна была взойти полная луна.

Глава 10

Утро после полнолуния наделало много шума в деревне и окрестностях. Пришедшая сменщица не нашла на месте ночную обходчицу. Насторожилась: тетка молодая, одинокая, куда могла пропасть? Детей и мужа нет, домой, случись что непредвиденное, убежать не могла. Так куда подевалась среди ночи? Неужто с каким бойцом удрала? Не похоже на нее...

А как вышли остальные на работу и пошли по насыпи пути чистить, обнаружили страшную находку недалеко от станции. На грязном и затоптанном в дикой драке снегу недалеко друг от друга лежали два мертвых мужика в солдатской форме. Оба бледные до синевы, будто выкачана была из них вся кровь, а на шеях по два отверстия как от укуса мощных зубов. К тому же, у одного была переломана шея, а в руке зажат небольшой кол, выструганный из дерева.

Перепуганные обходчики осмотрелись вокруг. Из леса, сюда к трупам, вели следы двух пар солдатских сапог, хорошо заметных на свежему снегу, но обратных следов не было. За сложенными бревнами тоже было натоптано, будто один из них там прятался, а потом вышел сюда, где тела лежат. Потом нашли еще следы подальше, за насыпью, будто был еще кто-то. Этот третий с поезда спрыгнул и сюда поспешил. Посмотрели вдоль путей повнимательнее и выходило, будто народу сюда ночью пришло немало, как по сговору, и все они у трупов крутились. Стало все еще запутаннее.

Никто в мертвых солдатах знакомых не признал. Но тревогу забили, вызвали с ближайшей большой станции военных. Деревня кипела – невиданное происшествие! Да и за месяц до этого трое на этом же перегоне пропали, может они самые? Да и кто кого убил? И почему сейчас? Может эти дезертиры в тайге околачивались месяц, а как холода пришли, поняли, что не выживут, и хотели на проходящий поезд запрыгнуть? Непонятно и странно.

Пока все строили догадки, прибыл особый отдел. Место осмотрели, пошептались, головы почесали. Одного опознали быстро: его в солдатском эшелоне на следующей станции утром не досчитались. Решили, что он – дезертир и ночью с поезда спрыгнул. В этих местах на этом участке дороги такое раньше частенько случалось. Бегут в тайгу в надежде жизнь свою спасти и от войны уберечься. А вот кто второй? Одежда солдатская, да слишком потрепанная, будто давно по тайге шатается. И оружия с собой нет, только деревяшка заточенная. Может к кому из местных приходил? Деревенские только руками разводили: не наш, не видывали раньше, не знаем. Приезжие люди в форме повнимательнее порылись в документах, после чего опознали и второго, месяц назад уже числившегося как беглый дезертир. Аккурат на этом перегоне он и пропал тогда.

– Вот ведь нашелся, гнида! Видать, месяц по тайге плутал, прятался... Да только кто ж их обоих так высосал?

– Может зверье какое расправилось с беглыми? – неуверенно предположил один из приехавших офицеров.

– Тогда кровищи бы было! А тут будто всю откачали... Темное дело. Но с предателями так и надо.

– Странно, что оружие при вон том есть, а не использовал вроде, гильз нигде не видно. Если дрался с кем, почему не применил? Хотя некоторые деревенские говорят, что ночью слышали выстрелы. И у вон того еще... Смотри, палка в руке заточенная... Вообще непонятно зачем.

Походили вокруг, внимательно осмотрелись. С удивлением нашли серебристые дробинки, мертвым холодным светом поблескивающие на затоптанном и кое-где почерневшем снегу. И много их было рассыпано вокруг. Подивились, помолчали. Один припомнил:

– У них тут ночью обходчица из деревенских еще пропала... Может с ней как-то связано? Бабенка красивая, говорят...

– И что, думаешь она их угробила? Да и как?

– Ну... Может из-за бабы подрались? Хотя непохоже... Странно все это... высосаны... похоже на...

– Ой, только давай без чертовщины! Ты ж на кровососов намекаешь? Не дури! Я в рапорте что напишу? Зверье какое их загрызло и дело с концом. Все, тут делать нечего. Оформляй, что нашли двух мертвых дезертиров и погнали отсюда, дел еще... А местные пусть зароют.

А красивая обходчица так и не объявилась. В той избе, что она жила, местные женщины потом с удивлением обнаружили нетронутую месяцами посуду и другие вещи быта. Стали поговаривать, что была она ведьмой. Припомнили, что по ночам любила работать, да и мужики к ней всегда липли. Только вот куда делась? Решили, что как-то она была связана с теми дезертирами, которых мертвыми за насыпью нашли, и бежала на одном из проходящих поездов. Да только как проверить? Стало это местной легендой и вытеснило другую, о болоте, на котором люди пропадают.

Глава 11 (Данила)

Я в ту ночь не мог усидеть в избе, знал, что поезд скоро будет, и побежал к станции. Дед обещал вскоре подойти. Затаился я за снежными завалами, благо вдоль путей их много было насыпано. Каждый день убирали выпавший снег и сгружали вдоль дороги. Поезд в этот раз чуть раньше пришел. Когда я к станции подкрадывался, то уже видел огоньки самокруток– несколько человек вышли покурить. И ее заметил: как раз с фонарем прошла в сторону своей будки, видать уже сговорилась с кем-то. Я сразу понял с кем: дядька здоровый у последнего вагона стоял и в след ей так жадно смотрел, будто глазами ел. Я осторожно подошел к нему, за рукав его подергал и говорю тихо:

– Дядянька, не спрыгивайте там с поезда, она плохая...

Он дернулся, зыркнул на меня, недовольно протянул:

– Что-что?!

– Говорю не спрыгивайте, не надо вам туда, погибнете...

– Ты чё, малец? Сестра твоя или мамка? Блудливую овечку охраняешь? Пастушок! – и заржал.

Обидно мне стало. Я ж его, дурака, спасти хотел. Вцепился в его рукав и за свое: "Не прыгайте, Христом Богом прошу!"

А он резко кулаком ударил меня в лицо:

– Пошел вон!

Упал я и будто на мгновение сознания лишился, так он больно мне врезал. Глаза открываю, а поезда нет. Нет поезда! Вдали только колеса еле слышно стучат... Уехал! А меня испуганный дед Павел за плечо трясет и поднять пытается:

–Даня, Даня! Ты как, сынок? Что случилось?

Я ошалело смотрел на него. Казалось, что только на мгновение упал и глаза закрыл, вырубил меня тот дядька оказывается сильно, раз я не заметил, как поезд уехал. Я подскочил, на ватных ногах попытался рвануть туда, в темноту, на убегающий вдаль звук паровоза.

– Да погоди ты! Что сталось-то?

Я в двух словах все рассказал, пока мы осторожно, но быстро, двигались вдоль рельсов туда, к темной насыпи, что виднелась вдали. Дед промолчал, только сплюнул в сторону. Потом схватил меня за руку, заглянул в глаза и тихо сказал:

– С Богом, сынок! Справимся! Ты только не спеши...

Я уже пришел в себя, хотя в затылке после удара ломило. Но мысль о том, что я сейчас расправлюсь с убийцами брата, буквально тащила меня вперед. Страшно не было, только за деда боялся, лишь бы его не зацепило. А в голове почему-то вертелись последние обидные слова того злого дядьки: "пастушок...пастушок..." будто к дитю малолетнему обращался. А я-то взрослый!

Когда подобрались к темной насыпи, услышали за ней приглушенные голоса, но слов я не разобрал. Тихо перешли через рельсы, притаились за высокими сугробами, что за несколько дней сгребли дорожные рабочие с путей. Мы с дедом присели, осторожно выглянули в низину за насыпью, раскинувшуюся между лесом и дорогой. Глаза уже привыкли к темноте, да и луна сегодня светила особенно ярко. А там, на белом нетронутом снегу виднелись силуэты людей. И тут резкое движение одной тени к другой и мужской злобный крик:

– Убей ее! В сердце бей суку!!!

Глава 12

В то же мгновение из-за бревен, уложенных на расчищенном участке, выскочил еще один человек. Данила попытался вскинуть обрез, но дед крепко схватил его за руку и прошипел в ухо:

– Погодь...

За насыпью в слабом свете луны яростно боролись две фигуры – мужская и женская. Еще одно тело в солдатской форме лежало бездвижно у их ног. Женщина яростно пыталась вывернуться, а мужчина, схватив ее за волосы и оттягивая голову назад, старался удержать. И тут раздался вопль! Жуткий и хрипящий. И резко оборвался, будто рассыпался на звуки и шипения так же, как рассыпалось тело того, в спину которого вошел осиновый кол и, дотянувшись острием до сердца, проткнул его. Женщина отпрыгнула в сторону и победно жадно смотрела, как буквально истончается и становится прозрачной темная фигура бывшего приятеля. Он страшно хрипел, выкатив удивленно-испуганные глаза и давясь своим же криком. Тело его стремительно осыпалось черным песком и за несколько секунд он буквально просел в горстку пепла, который легким ветерком быстро уносило в ночь.

Данила, выпучив глаза,испуганно замер, дед еле заметно перекрестился.

– Молодец, Василий! Справился, я уж испугалась, что струхнешь, – блеснув в темноте глазами сказала вампирша, повернувшись к дезертиру.

Тот стоял опустив голову и исподлобья внимательно наблюдал за ней.

– Уговор исполни и будем квиты, – уверенно произнес тот.

Вампирша повела носом, хмыкнула:

– А что это, Василий, тут дурно попахивает?

Данила испугано взглянул на деда и одними губами произнес: "Нас учуяла!" Но старик не ответил, он внимательно смотрел на происходившее за насыпью и парень заметил, что у старика уже наготове взведенное ружье и он держит на мушке вампиршу.

– Чую-чую... Ну что стоишь? Доставай, показывай! Что, и для меня подарочек приготовил? – надменно продолжила та.

– Я подстраховался, – сухо сказал Василий и в его руке появился деревянный кол с отточенным наконечником. – Не взыщи, но мне моя жизнь ой как дорога. Так что я на всякий случай два кола выточил. Свое дело я сделал точно как договаривались, так и ты свое сделай, тогда и кол не пригодится. А выпьешь лишнего – воткну в тебя кол, сама видела как метко и хорошо бью...

Повисла пауза. Вампирша будто что-то прикидывала, потом заговорила и голос ее изменился, потек ручейком, стал мягким и убаюкивающим:

– Верь мне, верь. Сделаю все как договорились... Ну, иди ко мне... Иди, милый, со мной тебе хорошо будет...

Василий вдруг вздрогнул и будто не по своей воле пошел к ней. Со стороны казалось, что ноги и тело слабо его слушались. Он как-то неуверенно дернул рукой с зажатым в нем колом и... Она прыгнула! Резко, неожиданно, в одном большом прыжке вцепилась зубами в его шею и стала жадно пить. Данила оцепенел. Он с ужасом понял, что вот такой страшной смертью погиб и Степан, вот точно так же она пила его брата, жадно присосавшись к шее. Нужно было стрелять, нужно было остановить ее, но он не мог! Чары, направленные на Василия, будто краем зацепили и Данила. Он все понимал и слышал, но руки безвольно сжимали обрез и никак не могли подняться. Паренек даже не мог повернуть голову на старика, который был рядом, все внимание Данилы поглотила страшная сцена за насыпью.

А вампирша все пила и пила... В какой-то момент Василий, будто в последнем осмысленном рывке затуманенного сознания прохрипел:

– Хватит... Жить...хочу...хват...

И вдруг она резко одним ударом переломила ему шею и легко отшвырнула тело в сторону. По ее подбородку стекала кровь, глаза дико горели. Сплюнув в сторону, она хмыкнула:

– Какая же у подлецов гаденькая кровь! – Но вдруг осеклась, замерла, медленного и глубоко втянула носом воздух.

Глаза ее округлились, по лицу поползла злая улыбка и она, повернувшись к насыпи, где затаились дед Павел с Данилой, громко сказала:

– А кто это тут так сладко и вкусно пахнет? Какой знакомый запах... О! Так это же один хороший мальчик... Ну, иди ко мне, иди же...

Данила неожиданно для самого себя поднялся и, как зачарованный, медленно пошел на ее зов, опустив обрез.

Она увидела его, оскалилась, рванула вперед, но вдруг раздался выстрел. Хлопнуло хорошо, громко, да только самодельная серебряная дробь была недостаточно сильна для той, кто уже больше сотни лет бродит по земле. Вампирша дернулась, ее глаза удивленно округлились, но тело по инерции продолжило двигаться вперед. И когда ее от Данилы отделяло не больше десяти шагов раздался второй выстрел. Это был дед Павел – его руки уверенно сжимали дымящуюся двустволку. Данила очнулся от морока, вздрогнул, дрожащей рукой поднял и практически в упор разрядил свой обрез.

Вампирша удивленно вскрикнула, опустила глаза и увидела, что все ее одежда будто изрешечена мелкими дырочками и сквозь них идет дымок. Она испуганно уставилась на Данилу, глаза расширились от догадки. Оскалившись, она снова попыталась дернуться в его сторону, но вдруг страшно дико взвыла и стала рассыпаться, будто разваливалась изнутри на куски. Эти дырочки, пробитые серебряной дробью, сделанной из старого оклада, проедали ее насквозь. Черный песок сыпался из них на затоптанный снег и тут же с шипением испарялся, развеиваясь в такой же черный дым. Только рот вампирши что-то пытался еще взвыть, а глаза с ненавистью пронизывали Данилу. Через несколько мгновений она вся почернела и осыпалась пеплом, который, касаясь снега, дымкой быстро рассеялся в темноте ночи.

Тишина... Только яркая полная луна освещала два мертвых тела на снегу возле бревен.

Данила медленно повернул голову – старик молился, губы беззвучно шептали.

– А что теперь?

Дед Павел не ответил. Встал, тяжело перевалился через насыпь, подошел к мертвым телам. Посмотрел, покачал головой, перекрестился. Данила встал рядом. Взглянул на мужика из поезда, которого пытался остановить. Вспомнил его ухмылку. Не верилось, что вот это он – диким ужасом было перекошено его навсегда застывшее лицо. Грустно прошептал:

– Я просил его не спрыгивать, отговаривал... А он "пастушок"... Эх, не поверил...

– Не кори себя, сынок. Ты все, что мог, сделал. А он сделал, что хотел, – старик посмотрел на паренька, которого все еще била дрожь, улыбнулся, потрепал по плечу, – А ведь и верно, что пастушок! Эти мужики свой выбор сделали. Неправильный, но сделали. И брат твой сделал. Околдовала она их. Зато всех остальных, кто через наш разъезд проезжать будет, ты охранил от нее и того, что там, на болоте сидел. Сколько бы он наших ребят утащил, если бы с ней расправился... То-то и оно, что все мы с тобой правильно сделали. Как пастухи, что заблудших овечек уберегли.

– Пастухи? – Данила еще плохо соображал, все не мог отвести взгляда от мертвецов. Смотрел и думал о брате.

Дед Павел пояснил:

– В Евангелие притча такая есть. Заблудшая овечка — это человек, сбившийся с истинного пути, как эти солдатики. Там, конечно, не про кровопийц, а про то, как пастух нашел и спас заблудшую душу. Но знаешь, думаю мы с тобой, прикончив этих тварей, многих спасли, кто на нашем разъезде с пути сбиться мог.

Видя, что Данила все еще пребывает в каком-то отрешенном испуганном состоянии, осторожно потянул его за рукав:

– Пойдем домой, сынок... Нам тут больше делать нечего.

И они ушли. А полная луна еле заметно высвечивала в затоптанном снеге серебристые дробинки.

Эпилог (Данила)

Так я стал пастухом ночи. Старик как-то договорился, чтобы мне быстро документы выправили и оформили дорожным рабочим. Как раз занял освободившееся место вампирши. Дед Павел после того происшествия переменился, стал бодрее и будто веселее, снова почувствовал себя нужным. Мы частенько работаем в кузне, чиним разный инвентарь трудяг со станции. Когда у меня ночная смена, дед выходит дежурить со мной и мы коротаем время вместе. Я сначала уехать хотел, да он удержал, говорит, оставайся, будешь мне внуком, вдвоем веселее жить.

И я остался. Охраняю людей наших от тех искусителей и злодеев, что в пути на нашем разъезде их попробуют сбить с правильной дороги, если снова появятся. А на болоте я крест поставил. Долго думал, что написать. Степану одному сначала хотел поставить. А потом решил, что неправильно это, там и другие люди схоронены, чьи заблудшие и оступившиеся души в плохой час решили с поезда тут спрыгнуть. Заманила она их. А они самым дорогим, что было, расплатились.

И поставил я крест. И написал на нем имя брата. А ниже добавил "...и братья по оружию".

Так, наверное, правильно.

****

Благодарю, что выбрали мой рассказ и нашли время прочитать его. Буду признательна "сердечкам" и комментариям: поддержка первых читателей очень вдохновляет!

С искренней благодарностью, автор Катерина Меретина

Сайт: https://author.today/u/katerinameretina48/works