Пасынки Института

Слушай, сын, тишину –

эту мертвую зыбь тишины,

где идут отголоски ко дну.

Тишину,

где немеют сердца,

где не смеют

поднять лица.

Федерико Гарсиа Лорка

Январь в этом году выдался не просто холодным. Природа словно взбесилась и мстила людям за войну, за то, что коверкали леса и поля своим железом, вбивая в землю смертоносные осколки. Воздух вливался в легкие, будто ледяной студень, который резал горло изнутри миллионами крошечных граней, заставляя неосторожно вдохнувшего кашлять без остановки.

Этот промороженный воздух окутывал город саваном, заворачивал заиндевевшие улицы в одеяло полной тишины, в которой увязало эхо от взрывов и выстрелов. Разбитые обстрелами дома, распахнув закопченные глазницы окон, глядели на это бесстрастно и равнодушно. Город замер, но не умер. Где-то в подвалах, вздрагивая при каждом звуке, сгрудившись у самодельных печурок, затаились немногие оставшиеся жители, которым было уже все равно, чья там наверху власть. Лишь бы выжить, выдержать еще один день, выгнать из костей этот чертов холод. А там, глядишь, и весна, и стрелять перестанут, можно будет выбраться наружу, чтобы жить дальше.

Таких морозов здесь просто не помнили. Да их и не могло быть, климат не тот.

Но морозы пришли и крепчали с каждым днем.

– А вроде Европа уже, не Сибирь и не Азия, мать ее через колено…

Старшина Степан Нефедов ловко обогнул груду кирпичей, присел и коротким жестом приказал замершим позади бойцам рассредоточиться. Сегодня за спиной у Нефедова не было Особого взвода. Точнее, все же был, да совсем уж в малом составе. В сопровождение под начало старшины было придано штурмовое отделение – крепкие хмурые мужики в стальных кирасах поверх ватников. Снабженная подвесным «передником», такая броня делала штурмовика похожим на диковинного жука, вставшего на задние лапы. Хорошая штука, прочная! Вот только по земле-матушке в ней не поползаешь – тяжело, и скрежет от переползания по битым кирпичам стоит такой, что на два квартала вокруг слышно. Даже сейчас, когда штурмовики старались двигаться как можно тише, досадливо морщившийся старшина слышал лязганье панцирных сочленений. Но деваться было некуда, приказ есть приказ, в особенности, если он поступил от самого Иванцова.

Впрочем, панцирники здорово помогли: приняли на себя несколько атак, когда группы немецких невесть откуда взявшихся егерей-парашютистов нахрапом лезли, появляясь из развалин и пытаясь любой ценой остановить продвижение группы. Лезли они так, будто терять им было уже совсем нечего. Да, в общем-то, почему «будто»? Нечего им было терять, и рассчитывать на плен эти матерые волчары не собирались, а прорваться сквозь двойное кольцо окружения уже не смогла бы и танковая дивизия.

Егерей положили, потеряв часть мангруппы. У тех, кто остался живой, кирасы пестрели щербинами от пуль.

Стоять на одном месте было холодно. Мороз забирался под стеганки и ватные штаны, влезал под толстые свитера и шерстяное нательное белье, находил щели между рукавами и вязаными варежками. Притопывая ногами в добротных сапогах (хоть и двойные фланелевые портянки внутри, а простой сибирский валенок в такую стужу, конечно, лучше. Да только где ж в городских руинах валенки носить? Тут кругом обломки и арматура – порвешь подошву в момент!), будто исполняя какой-то танец, панцирники терпеливо ждали. Впереди всех вглядывался в молчаливую стынь Нефедов, который холода как будто совсем не чувствовал. Кожаная куртка, подбитая толстой овчиной, была распахнута на его груди, высокий ворот свитера – такие носили подводники – подвернут вниз, открывая жилистую шею. Немецкие летные сапоги на толстой подошве крепко стояли на льду.

– Железный вы, что ли, товарищ старшина… – тихо буркнул у него за спиной кто-то из группы сопровождения. Нефедов, не оборачиваясь, досадливо дернул плечом. Потом поднял руку: пальцы изобразили короткий сложный знак, понятный только своим.

Свои – вот они. Странная парочка. Алексей Немчинов, он же Паганель, бывший студент-этнограф, глаза которого каждый раз, когда он натыкался на что-нибудь интересное, загорались фанатичным огнем исследователя. Он и впрямь был похож на того персонажа романа Жюля Верна, нескладного географа, которого хлебом было не корми – дай с головой влезть в очередную научную авантюру. Голова Немчинова была доверху набита знаниями, которые, впрочем, в обычной жизни не очень-то парню помогали. Паганель, опять же, как его литературный тезка, был рассеян и неуклюж.

Анна Семенова. Позывной – Сетка. Худенькая темноволосая девушка, радистка, что называется, «от бога». Ее длинные тонкие пальцы вечно шевелились, будто перебирая невидимые нити. Слушая в наушниках эфир, она умела вычленить из шума и свиста самые незаметные мелочи, улавливая скрытую пульсацию радиоволн. А еще Сетка умела виртуозно имитировать на ключе «почерк» любого радиста – ей достаточно было услышать его работу всего один раз.

Новое задание было… да непонятным оно было, чего тут играть словами. Такое случалось часто, и старшина Нефедов относился к этим причудам начальства с привычной для него холодной отстраненностью. «Нас для того и держат на спецпайке, – однажды сказал он сержанту Конюхову, своему бессменному заместителю, – чтобы мы сбегали неизвестно куда, и принесли непонятно что. А если не принесем – даже не возвращайся, сам знаешь, куда пошлют». Саня Конюхов в ответ на это только хмыкнул и пожал плечами, принимая редкую откровенность командира как что-то само собой разумеющееся.

И все-таки непонятность раздражала командира Особого взвода, царапала, будто маленький камушек, попавший в шестерню грубого и безотказного механизма. Механизм этот, конечно, все равно будет работать как надо, никуда не денется – но вот хруст и скрежет от камушка бесит аж до зубной боли.

В ушах снова зазвучал голос гражданского консультанта, которого Иванцов выкопал невесть откуда. Петр Архипович его звали, что ли? Ученого вида старик, весь высохший, морщинистый, в старомодном костюме, он был похож на древнюю черепаху, которая то и дело вытягивает шею из панциря. Но говорил коротко и по делу.

«Объект, который вы, товарищ старшина, будете искать, – сказал тогда консультант, подслеповато моргая и протирая очки в роговой оправе, – это доктор Отто Вейс. До тридцать третьего года — профессор педагогики в Вене. Специалист по так называемой «экспериментальной дидактике». Для нас с вами несущественно, что он вкладывал в это понятие изначально. Важно, что на практике это – манипуляции сознанием через ритм, символ, слово и коллективное действие. После тридцать третьего, когда нацисты в Германии развернулись на полную, след Вейса ведет в закрытые институты «Анэнербе». Да, кстати, имейте в виду: сам профессор не нацист, вовсе нет, политика ему не интересна. Он гораздо хуже. Я бы сказал, что он… архитектор. Для него люди – строительный материал, а человеческая душа – механизм, который, как и любой другой, отлично поддается настройке и отладке. Он, как и многие другие, одержим идеей создать некоего «нового человека». Вот только сделать это Вейс намерен не с помощью скальпеля, а полностью пересобрав реальность вокруг своих подопытных».

Нефедов тогда переспросил: «Пересобрав? Это как?». Консультант снова втянул шею в воротник рубашки, поморщился, подбирая слова. «Видите ли, есть древнее учение, Каббала. Описать его вкратце попросту невозможно. Просто запомните, что в нем, помимо всего прочего, описывается Древо Сефирот – десять сфер, по которым нисходит божественный свет и через которые человек восходит к Творцу. Я сейчас объясняю вам ужасно грубо и примитивно, это убогая метафора, конечно... в общем, для такого, как Вейс, это вполне рабочий инструмент, своего рода инструкция по управлению. Мы думаем, что профессор решил построить свое Древо. Используя для этого специально отобранных детей и подростков. Их настроить гораздо проще, чем взрослых. Дети станут, скажем так, лампочками в гирлянде. Только эти лампочки будут давать не свет».

«А что же?» – спросил Степан.

«Всеобъемлющую тишину. Я, конечно, могу быть неправ, но очень вряд ли. Вейс верит в одного бога – абсолютный порядок. Он не верит в хаотичное течение жизни и свободу воли. Для него это ошибки, которые надо исправить. Он вовсе не жесток. Просто… уверен в своей правоте».

Вошел полковник Иванцов, и консультант закончил разговор. Но Нефедов запомнил его взгляд. В нем была не тревога, а предчувствие чего-то, что страшнее любой бомбы.

Невесело усмехнувшись при воспоминании об этой беседе, Степан Нефедов повторил про себя директиву: «Обнаружить. Нейтрализовать. Доложить». Приказ, ясное дело, исходил из кабинетов, где сидят люди, которым лично не доводилось ни обнаруживать, ни нейтрализовывать, ни разу в жизни пробираться по смертельно опасным местам, полным ловушек и прочей дряни. Для этого у них были проверенные инструменты.

Вот только сейчас у старшины этих инструментов, кроме самого себя, под рукой не было. Особый взвод был разбросан, задействован сразу в десятке разных операций, не считая тех, кто приходил в себя в госпитале. Такого за всю войну Нефедов не мог припомнить, пожалуй, ни разу. Лучшие, самые надежные его люди – Якупов, Конюхов, Никифоров, Званцев – не могли поддержать своего командира. Потому что родина опять сказала: надо, братцы. Родине были нужны инструменты. Проверенные. А значит, крутись как хочешь, хоть мехом внутрь вывернись, но выполнение приказа обеспечь.

Проверенный инструмент Нефедов – в который уже раз прокрутил приказ в голове. Там упоминался Институт Экспериментальной Педагогики «Созидание». Здание, в котором этот самый институт находился, до войны было архитектурной гордостью города Юрьев-Поземский. Тогда – гордость, а сейчас, должно быть, просто полуразбитый бомбами и снарядами кирпичный призрак на самой окраине, там, где городские улицы заканчивались, и начинались продуваемые всеми ветрами поля.

Выворачиваться мехом внутрь очень не хотелось, но было неотвязное ощущение, что придется.

– Сетка, что там? – по-прежнему не оборачиваясь, шепнул Нефедов.

– Все как обычно, – мгновенно отозвалась Анна, – переговоры немецкие, окруженцы просят о помощи, кто-то на открытой волне раз за разом долбит, что готовы сдаться… Стоп! Что это? Товарищ старшина, вы слышите? – внезапно прошептала Сетка. Дернула рукой, передавая наушник. Старшина прижал ухо, вслушиваясь. Рядом застыл Паганель.

Сперва Нефедов не услышал ничего, кроме свиста помех и мешанины обрывочной морзянки пополам с кусками фраз и обрывками слов на русском и немецком. Потом, едва различимо, сквозь помехи просочился новый сигнал. Это был голос, а точнее – шепот многих голосов, монотонный, безжизненный и настойчивый. Он раз за разом повторял загадочную смесь из отдельных цифр, чисел и незнакомых слов, сливавшихся в гипнотизирующий, почти механический напев.

– «…семь, ноль, три, двадцать два, адамик, пятнадцать, кадмон… семь, ноль, три…»

Паганель, в свою очередь приложивший ухо к черной резине наушника, вдруг резко побледнел, лицо его сделалось цвета грязного снега, неотличимо от того, что лежал под ногами. Он дернул головой, будто от пощечины, отшвырнул наушник, который Сетка еле успела поймать на лету. Фыркнув от возмущения, Анна сердито уставилась на Немчинова, но тот не обратил на нее внимания, повернулся к старшине.

– Товарищ командир! – его голос от волнения и возбуждения сорвался на полузадушенный фальцет. – Это никакая не передача. И не шифровка это!

Нефедов повернул к нему голову, не отрывая взгляда от темнеющего впереди силуэта «Созидания». Здание института, вопреки всем ожиданиям и расчетам, оказалось неповрежденным. Оно будто вырастало из наползавших на город сумерек, сливалось с ними как черный кристалл с отполированными гранями, узкие и вытянутые по вертикали окна которого поглощали последний свет зимнего дня. Вместо типовой кирпичной кладки и обычного здания, похожего на какое-то научное заведение, командир Особого взвода видел перед собой нечто совершенно иное. Неправильно это все было. Очень неправильно и непонятно.

А непонятностей старшина не любил.

– Излагай. Если не передача, тогда что? – спросил Нефедов у бывшего студента – Коротко, без эмоций.

– Да это же молитва! – Паганель помахал в воздухе рукой, отчаянно пытаясь подобрать точную формулировку. Его глаза бегали по сторонам, будто читая в воздухе строки из невидимой книги. – Или, скорее, нечто вроде связующего заклинания. Низкоуровневое, примитивное повторение одних и тех же блоков. Задача очень простая – не передать сообщение, а упорядочить, исчислить, просчитать и, в итоге, обездвижить.

– Складно поешь, – качнул головой старшина. – Что обездвижить-то, Паганель?

– Живую душу, товарищ старшина, – тихо отозвался Немчинов.

– Во дает студент, – пробормотал сзади кто-то из панцирников, – совсем рехнулся на...

Голос оборвался на полуслове, когда Нефедов, развернувшись, проткнул говорливого взглядом, будто пришпилив того к битому кирпичу.

– Балабольство отставить, – скрипнул он сквозь сжатые зубы.

Бойцы разом замолчали, самый говорливый старательно отводил взгляд. Нефедову было уже не до него: старшина прислушался, отсекая все лишнее от восприятия.

– Душу, говоришь… – хмыкнул он. – Душа, оно, конечно, хорошо, вот только в оперативные сводки не ложится.

Шепот в наушниках Сетки еще усилился, будто реагируя на разговоры. Слушая размеренно падающие в пустоту слова чужой речи, Нефедов молча дотронулся кончиками пальцев до связки оберегов у себя на шее. Ладонь прострелило знакомой резкой болью, будто короткий электрический разряд пробежал по пальцам. Дернув уголком рта, старшина убрал руку, и в это же мгновение шепот в наушниках пропал, как отрезало. Эфир заполнил обычный шум.

– Значит, так, – глядя на здание Института, сказал он. Голос звучал твердо и сухо. – Выдвигаемся. Аккуратно, без лишних движений. Паганель, держись за группой сопровождения. Сетка, ты держишь эфир. Чуть что – наушники долой, питание на ноль. Ясно? Ни на какой контакт не выходить. Огневая поддержка, сейчас вдохнули и не дышите, пока я говорю, как будто батьку с ремнем слушаете. С этого момента следите за мной особо внимательно. Я пошел – вы пошли. Я пополз – вы носом снег роете, без задержки. Понятно? Огневой контакт – только в самом крайнем случае. В самом крайнем, ясно? – старшина обвел панцирников холодным взглядом. – Вы, конечно, ребята тертые и умелые, краса и гордость, вон как с егерями разобрались. Но сейчас просто поверьте мне: здесь для меня вы почти обуза. Если бы не начальство…

Он не договорил и усмехнулся, блеснув стальной коронкой.

– Товарищ старшина, – с некоторой даже обидой отозвался один из бойцов, самый широкий в плечах, – что ж вы нас так-то? А если, к примеру…

– Не будет «если», – оборвал его Нефедов. – Потому что при таком раскладе никто из вас и охнуть не успеет. Все, отставить разговорчики. Приказ ясен?

– Так точно, – вразнобой, но без промедления отозвались бойцы.

Нефедов чуть помедлил.

– Пошли.

Панцирники переглянулись. Старшина на эти их переглядки никакого внимания не обратил. Да и сами они переглядывались, впрочем, больше для порядка. Потому как за то недолгое время, которое им пришлось повоевать под командованием старшины, привыкли: у Нефедова каждый странный приказ имел привычку оборачиваться лишней парой сохраненных жизней. Широкоплечий сержант Беляев, тот самый, что спрашивал про «напролом», коротко сплюнул сквозь зубы в снег и поправил на груди автомат. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял круглолицый боец со смешливыми глазами. «Ефим, кажется», – припомнил старшина. Боец то и дело беззвучно шевелил губами, будто напевал про себя какую-то мелодию.

– Ты чего, Ефим, на ночь глядя молитву читаешь? – негромко поинтересовался Беляев.

– Ага, «Интернационал», – улыбнулся Ефим и подмигнул. Но сержант показал ему здоровенный кулачище, и парень тут же замолчал.

– Молитву, – хмыкнул третий панцирник, коренастый и угрюмый мужик, чуть ли не до самых бровей заросший густой щетиной. – Ты из пулемета по этой нечисти гаркни, она и разбежится. А вы всё умничаете, всё хитрости какие-то ищете.

– А ты, Егорыч, помалкивай, — осадил его Беляев. – Командир сказал – значит, есть резон. У него на такие дела нюх, как у ищейки. Помнишь, когда он нас в болото завел, и мы думали — все, крышка, под снегом окна трясинные, поминай как звали...? А вместо этого в чистом поле у немцев во фланг зашли, без единого выстрела. Так что еще раз говорю, помалкивай.

Когда прозвучал приказ выступать, Беляев мгновенно забыл про разговоры, весь превратившись во внимание. Ефим, в последний раз беззвучно шевельнув губами, приладил поудобнее автомат. Егорыч только крякнул, поправил на груди тяжелую кирасу. Группа следом за командиром двинулась в морозную стынь, навстречу институту, который ждал в звенящей, неестественной тишине.

Снег похрустывал под сапогами бойцов и старшины. И с каждым шагом этот хруст становился все резче, острее, будто под ногами ломалось битое стекло. Люди приближались к Институту, и приближение их меняло город вокруг. Не так, как он менялся при артобстреле или бомбардировке – ничего не рушилось, не горело, выбрасывая к небу языки чадного пламени, кругом не кричали люди. Нет, мир просто замирал, словно погружаясь в вязкий прозрачный кисель. Снег, густыми хлопьями вдруг поваливший с белесого неба, в один момент просто перестал кружиться как попало. Снежинки, словно по команде, выстраивались в идеальные геометрические фигуры и спирали, которые ложились на землю не обыкновенным белым покровом, а сложным, неестественно красивым узором. Все отдаленные звуки – отголоски городского боя, автоматные очереди, приглушенный грохот танковых орудий, одиночные выстрелы – стали гаснуть, словно их заворачивали в невидимую вату.

Тишина наступала. И здесь она была не простым отсутствием звука. Это была живая, недобрая сила, подавляющая и смертельно опасная.

– Эта чертова метель и в эфире тоже! – еле слышно пробормотала Анна, с гримасой отвращения срывая наушники и беспомощно озираясь по сторонам. – Не могу...

– Разговорчики. Приказ слышала? Держи эфир, не воронь, смотри в оба, – буркнул Нефедов. Его взгляд скользил по идеальным снежным узорам с растущим напряжением. Семенова поморщилась, но снова надела наушники и закрыла глаза, вздрагивая от одной ей слышных звуков.