Паттерн невезения

Меттем изучал очередную заявку, и чувствовал как привычная усталость от разборов всех этих «странных случаев» сменяется любопытством. За одиннадцать лет работы в Департаменте контроля стабильности он насмотрелся многого — из чего можно было составить целую хрестоматию по дисциплине «абсурд». Но этот случай казался странным на фоне даже самых специфичных известных ему примеров.

— Веда, Нейто, кое-что интересное, — он тронул сенсор вызова.

Через полминуты дверь ушла в сторону, впуская двух его помощниц.

— Не может быть, — Веда устроилась в кресле. — А то я уже засыпаю от скуки. В последних трех делах вся причина оказалась в банальных глюках. Только жалко времени.

Меттем активировал проекцию.

— База ММД-12. Периферия, четвертый сектор. Списанный шлюп РШ-448, возраст три года, налет четыре тысячи сто часов.

— Списанный? — Нейто удивилась. — Эти модели обычно работают десять-двенадцать лет. И раньше двадцати тысяч не списываются.

— Именно, — Меттем кивнул. — Но у этого конкретного экземпляра проблемы появились практически сразу. Сначала мелочи — глючила навигация, висла стабилизация, тупила простая механика. Техники списывали на заводской брак, хотя по стартовой диагностике все было в норме, как полагается. Потом началось серьезное — проблемы с маршевым двигателем, сбои в системе жизнеобеспечения. Причем в неисправностях полный хаос, обычно анализируешь — и понимаешь хотя бы с какой стороны подступиться. В нашем случае закономерностей никаких. В итоге, два месяца назад он чуть не убил оператора.

Меттем вызвал видеозапись. На проекции появился небольшой исследовательский шлюп, на глиссаде подхода к посадочной платформе базы. Все параметры телеметрии были в норме, но на критической фазе сближения, когда до платформы оставалось полкилометра, аппарат потерял управление. Одновременно отказали все системы хода — навигация, двигатели ориентации, маршевый.

— В общем, оператору, что называется, чудом удалось посадить машину в ручном режиме, — резюмировал Меттем. — Еще пара секунд — и делу был бы конец. Собирали бы по всей платформе... После посадки, по рутине, провели полную диагностику, нашли массу критических неисправностей, отправили в очередь на утиль. И вот дальше начинается интересное.

Меттем переключил изображение. Появился тот же шлюп, но в другом месте — в ангаре сектора утилизации, среди десятков списанных аппаратов. Сверкающие полированные корпуса выстроились рядами, ожидая своей очереди на разборку.

— Две недели назад случилась новая странность. Сначала техники решили, что это очередной глюк. Шлюп вышел из режима консервации, и послал диспетчерам сигнал готовности. Стандартная рутина для очередной работы. Только немного неожиданная от аппарата в таком состоянии. Машина которую официально списали, по всем возможным протоколам, внезапно оживает и заявляет, что готова к эксплуатации. Техник-диспетчер провел дефект, и обнаружил, что шлюп полностью в норме. Восстановился, сам. Аппарат готов к эксплуатации, и заявляет, что готов вернуться к работе.

— А что оператор? — спросила Веда.

— Техник второго класса Адден Вейт. На базе четыре года. Характеристики средние, ничем особенным не выделяется. Точнее, не выделялся. Потому что после той аварийной посадки с ним тоже начали происходить странные вещи... Словом, за дело.

* * *

Меттем не любил отдаленные станции — они всегда казались ему слишком тихими, слишком «оторванными от человечества», словно висящими «на краю бездны», готовые в любой момент в ней раствориться. Стволы казались слишком пустыми, звуки повсюду — слишком глухими; даже воздух казался другим — переработанный столько раз, что утратил какую-то жизненную силу. И персонал на таких базах обычно избегал публичности — словно люди сбегали сюда «от жизни».

Начальник базы встретил их у ворот шлюза.

— Рад, что вы здесь, — он пожал Меттему руку. — Что в Центре сочли дело достойным внимания. Если появился прецедент, может быть и продолжение, а продолжение такого дела — потеря этой самой вашей стабильности... Плюс к тому, у нас здесь, на задворках Галактики, народ особенный. Половина базы уверена, что шлюп одержим некой космической сущностью, об этом только и шепчутся. Не улыбайтесь, народ у нас здесь, говорю вам, особенный...

— Понимаю, — Меттем улыбнулся. — Будем разбираться. Для начала надо осмотреть аппарат и поговорить с оператором.

— Конечно. Вейт ждет вызова. К слову, интересное дело, но эта авария ему словно пошла на пользу. Был тихоней — неудачником, если честно. Вечно что-то ломал, вечно, что говорится, «не в том месте не в то время». Теперь — как подменили. Улыбается, шутит, работает лучше всех в смене... Что касается аппарата — он в утиль-секторе, после отправки отчета площадка законсервирована, все как положено.

— Начнем с железа.

Они направились по стволам базы. Через десять минут наконец оказались в секторе утилизации. Очереди на разборку ожидали несколько десятков единиц — база была большая, объем работ значительный, флот соответствующий. Шлюпы, погрузчики, ремонтные модули, роботы-зонды. Все стояли в аккуратных рядах, каждый на своей площадке. Дошли до РШ-448 — он выделялся среди остальных свежим видом, словно попал сюда по ошибке. Начальник тронул сенсор стойки — разблокировал площадку, освободил доступ.

Меттем и Веда вошли в кабину — шлюп был рассчитан на пилота и двух сопровождающих специалистов. Веда активировала машину, достала свой анализатор, подключила к внешнему интерфейсу.

— Еще интересное дело, — сказала она, наблюдая за результатом анализа на планшете. — Артефактов износа — никаких. Даже минимальных следов этих трех лет работы. Ресурс всех систем — сто процентов.

— То есть теперь сами видите, — сказал начальник у люка, с видом человека который наконец может разделить с кем-то свое недоумение.

— Теперь Вейт, — сказал Меттем. — Сначала поговорим, затем изучим все что у вас по нему есть.

* * *

Адден Вейт сидел в конференц-зале, глядя в экран на звезды. Когда они вошли, он поднялся. Движения его были спокойны, в чем-то расслаблены, немного даже небрежны. Он вообще производил впечатление уравновешенного, умиротворенного человека, довольного жизнью. Явно не «тихоня» и «неудачник», каким его описал начальник.

— Адден Вейт? — Меттем протянул руку. — Я Меттем, инспектор Департамента контроля стабильности. Это мои помощницы Веда и Нейто. Хотим задать вам несколько вопросов, о вас и вашей работе.

— Вы про тот шлюп? — Адден улыбнулся. — Так он действительно восстановился? Я боялся, что это галлюцинация.

— Галлюцинация? — переспросила Веда.

— Ну, — Адден пожал плечами, — после всего что со мной случилось, за этот месяц, я не стал бы удивляться. Если бы выяснилось, что у меня повреждения мозга, и мне все кажется — все что со мной теперь происходит.

— Расскажите о себе, — сказал Меттем. — О своей работе на базе, в частности об аварии.

— Рассказывать, в общем, нечего. Знаете, — Адден усмехнулся. — Есть люди которые идут по жизни — и у них все получается. Берутся за проект — он выстреливает. Техника у них работает — лучше не надо. Коллеги уважают, начальство ценит, карьера летит. А есть люди вроде меня. Невезучие. У кого все не так.

— Подробнее, — Нейто улыбнулась.

— Я пришел на эту базу четыре года назад, полный, что называется, энтузиазма. Думал это мой шанс. Дальний космос, настоящая работа, возможность себя проявить. Специально выбрал удаленное назначение, хотел уйти от... От прошлого, что ли. От всей этой жизни, с детства... И с первого дня все, конечно, пошло наперекосяк. Любое устройство, за что я брался, начинало тупить. Навигация глючила, сканеры ошибались, роботы упирались. Даже кофеварка один раз взорвалась — ожог три дня лечил. Стал посмешищем.

Он говорил спокойно, без эмоций, словно рассказывал не о своей жизни, а о персонаже из скучного документального фильма.

— Я вообще невезучий, по жизни, был все время. Но здесь, когда я решил, что вот она, наконец, возможность — как-то наладить жизнь, что-то сделать, — все вообще стало разваливаться. Такое ощущение, что здесь, на такой работе, все стало только хуже. Начал думать, что со мной правда что-то фундаментально не так. Врожденный дефект, который притягивает неудачи. И, главное, народ здесь особенный, свой, и вот они все стали меня игнорировать. Я был как пустое место, как призрак. Мог зайти, что-то сказать — все продолжали разговор, словно меня не было. Мог предложить идею — все ноль внимания, а через неделю кто-то другой предлагал то же самое, и все восхищались — какой гениальный, как мы раньше до этого не додумались.

— Должно быть, тяжело, — Веда кивнула, — быть такой невидимкой.

— Знаете, — Адден снова усмехнулся, — когда ты постоянно неудачник, ты начинаешь этим себя определять. Я просыпался каждое утро и думал: «Интересно, что сегодня-то пойдет не так?» И что-то обязательно шло не так. Я настолько привык к неудачам, что они, как говорится, стали частью моей идентичности, моим клеймом. «Все люди как люди, один я убогий» — я повторял это себе постоянно, как мантру... А это был мой персональный шлюп. Когда я его получил, он был с нуля, еще заводской запах держался. Как раз пришла партия, на замену старым «двадцать восьмым». И стал сбоить с самого начала, и все удивлялись. Новый шлюп, месяц всего... Говорили, что я просто кривой пилот, и вообще не умею работать с техникой. И на той посадке, когда все вдруг отрубилось, в секунду, когда я понял, что меня сейчас размажет по площадке, я как-то резко так понял — вот оно, все, финал. Не везет — так по жизни. И умру тоже по-невезучему, глупо. Но я все-таки хороший пилот — посмотрите досье... И знаете что? Когда железка все-таки села, когда я понял, что на тебе — я жив и здоров, что-то во мне сломалось. Или, может быть, починилось? В общем, вышел, сел на платформу, и рассмеялся.

— Рассмеялись? — Нейто удивилась.

— Да. Потому что, говорю, как-то резко так понял — я ведь чуть не погиб! Был в буквальном смысле в одной секунде от смерти. И если я мог умереть тогда, то могу умереть в любой момент. Завтра. Сегодня вечером. Через пять минут. И внезапно все мои проблемы, вся моя невезучесть, все унижения и неудачи — все это стало казаться таким... Несущественным, что ли, неважным, мелким, пустым... Ну, не знаю как объяснить. В общем, я стал жить так словно каждый день — последний. Не в смысле «отрываться по полной», нет. Просто... Когда живешь так будто этот сегодня день на самом деле последний, что завтра уже не будет, как-то понимаешь настоящую цену вещам. Ну, и соответственно перестал париться. Перестал беспокоиться о чепухе. Перестал измываться над собой за каждую ошибку, перестал накручивать себя, перестал ожидать неудач — как данности. Коллега не услышал? Да и ладно, может у него просто был сложный день. Железка сломалась? Бывает со всеми, починим или возьмем другую. Начальство отклонило проект? Ну и ладно, ничего страшного, придумаю что-нибудь еще, или доработаю этот.

— И что дальше? — спросил Меттем.

— Дальше все изменилось. Причем стремительно. Люди вдруг начали меня замечать. Просто замечать — будто я внезапно материализовался из ниоткуда. Коллеги начали здороваться, приглашать на обеды, спрашивать мнение. Через неделю меня включили в команду по перспективному проекту — куда как раз раньше не брали.

— А техника? — спросила Веда.

— Техника, — Адден улыбнулся, — стала работать идеально. Все устройства, всё с чем я работал, работали не просто в рамках спецификаций — они работали лучше заявленных характеристик. Сканер, МД-25 например, который по документации должен ловить пять сантиметров на точку, у меня начал ловить детали в два сантиметра. Навигация давала точность почти на порядок выше заявленной. Ну, еще много такого... Невероятно, но факт.

— А зачем вы возвращались на списанный шлюп? — спросил Меттем.

— Нужно было скопировать рабочие логи, всю историю операций со старого шлюпа. Обычная рутина при смене — мне дали новый аппарат, и надо было перенести туда все данные, чтобы новая машина учитывала мои прошлые задания и настройки. Централизованно это не делается, если вы не в курсе специфики... Просидел там минут тридцать — пока подключил, пока продефектил, пока скопировал.

— И после этого шлюп вдруг восстановился, — закончила Веда.

— Насколько я понял, в тот же день, да, часа через три... Но я не думаю, что я тут как-то при чем. Просто совпадение наверно.

* * *

— Итак, — сказал Меттем когда они уединились в лаборатории, — картина в целом понятна.

— Да, — Нейто вывела паттерн излучения мозга Вейта. — Вот его паттерн годовой давности, из регулярного осмотра.

На проекции возникло изображение. Общий рисунок паттерна был хаотичным, нервным, с резкими всплесками и провалами активности по многим зонам. Цветовая карта пестрила тревожными красными и оранжевыми тонами.

— Смотрим эти зоны, — Веда указала на маркированные красным участки. — Реализации тревожности, самокритики, прогноза негативной продукции. Они гиперактивны. Смотрите пики... Местами в десять-двенадцать раз. Вот здесь, — она указала на другую область, окрашенную в тусклый, почти серый цвет, — зона реализации самооценки. Смотрите как подавлена. Почти ноль. А вот какой характерный рисунок, — она указала, — просто хрестоматия... Видите петли? Постоянное внутреннее напряжение, да еще в такой, опять же, степени. Хронический стресс мозга — еще мягко сказано. Смотрите какая частота референтно к лимбической системе... Практически непрерывная буря.

— Удивительно как он вообще жил, адекватной жизнью, с таким паттерном, — сказала Нейто. — Почти по всему диапазону — стереотип паники в экстремальной степени.

— А теперь покажи сегодняшний скан, — Меттем кивнул.

Изображение сменилось; Разница была поразительной. Новый паттерн был очень гармоничным. График формировал превосходно сбалансированный рисунок. Там где раньше наблюдались хаотичные всплески-провалы, теперь простирались плавные, почти музыкальные волны.

Визуализация была идеальной — цвета превосходные, градации необычайно комфортные. Зоны тревожности практически не выражены, едва различимые бледно-розовые островки, там где раньше бушевал багровый огонь, — гораздо ниже «санитарной нормы». Зато участки референтные к «принятию себя», к внутреннему покою, буквально сияли ровным, устойчивым, очень приятным глазу цветом — глубоким изумрудным с переливами мягкого золота.

— Словно разные люди, — сказала Нейто. — Если бы мне показали эти два скана без контекста, я бы ни за что не поверила, что это один человек.

— Именно, — Веда кивнула. — Разница фундаментальная. Больше всего бросается в глаза апотом по фазам. Смотрите какой хаос в старом скане, полная антистабильность. Волны идут вразнобой, паразитная интерференция, полная какофония. Новый же согласован так, что... Сейчас даже не вспомню у кого что-то такое видела. Большая редкость для человеческого мозга. Обычно такие паттерны бывают только у тех кто практикует глубокую медитацию десятилетиями. А здесь — спонтанная трансформация за несколько дней.

— Да уж, — Меттем внимательно изучал данные. — Чтобы паттерн так повлиял на работу электроники, он должен быть слишком гармоничным.

— Или наоборот, — Веда кивнула, — слишком хаотичным... Посмотрим что даст анализ по нашей модели, — она ввела команду.

Через несколько секунд вычислитель выделил несколько областей в паттерне Аддена, окрасив ярким зеленым.

— Вот, — она увеличила зоны. — Как раз. Вот она — наша «зона резонанса стабилизирующих гармоник». Любуемся — реальный экземпляр генератора поля которое будет восстанавливать и оптимизировать функции электронных устройств. И мы снова превращаем гипотезу в теорию.

— Шлюпу хватило этих тридцати минут, — сказала Нейто. — Которые Вейт просидел там со своим новым паттерном. Да, здорово — просто посидел, полчаса, и все в порядке.

— А до этого, — продолжил Меттем, — его старый паттерн создавал противоположный эффект, да. В частности вот эти вот зоны в старом... Хаос, тревожность, постоянное, патологическое ожидание негатива... В такой силе и в частности в такой конфигурации — готовый генератор-уничтожитель техники.

— Страшное оружие, в общем, — Веда кивнула. — Только оружие можно контролировать, а Вейт себя, надо думать, не мог, сам.

— Сбывающееся самопророчество, — сказала Нейто. — От такой фиксации на неудачах, на негативе вообще, паттерн, по всему соответствию с законом высших гармоник, индуцирует эти неудачи. В смысле новые, которые подтверждают старые, аугментируя параметры паттерна. Идеальный порочный круг-резонанс. Положительная обратная связь в худшем и самом опасном ее проявлении.

— И когда он пережил критический опыт, — продолжила Веда, — когда столкнулся со смертью и осознал неизбежность конца, порочный круг разорвался, в эту одну секунду. Он перестал бояться неудач, потому что реально понял — самое фатальное что бывает, что может произойти, — это смерть, а с ней он уже встретился, «лицом к лицу»... Все остальное стало несущественным. По сравнению с таким опытом — просто ничем.

— И как только он отпустил страх, — Меттем кивнул, — тревожность, несусветную самокритику, фиксацию на негативе, его мозг естественным образом перешел в новое состояние. И новый суперсбалансированный паттерн, эта его новая гармония начала изменять реальность вокруг. Техника работает лучше, люди замечают и воспринимают его самого по-другому, возможности открываются там где раньше возникали только препятствия. Новый паттерн, разумеется, стал гравитировать окружающих — положительная обратная связь в лучшем и самом благоприятном ее проявлении — резонанс с позитивными параметрами паттернов окружающих.

— Но так невероятно быстро, — сказала Нейто. — Мы видели подобные эффекты раньше, но никогда такую быструю, и, главное, полную трансформацию.

— Обычно люди меняются постепенно. Психотерапия, медитация, работа над собой — все это дает результаты медленно, шаг за шагом. Но наш клиент — случай достаточно редкий. Он пережил шок который сломал его «я» за мгновение. Полная дезинтеграция личности с последующей реинтеграцией без ретробазы. Он в одну ту секунду умер психологически и родился заново — как другой человек.

Веда поднялась, стала ходить по лаборатории.

— Я всегда думала, что, хм, «ключ к успеху» — отпустить контроль. Перестать беспокоиться, перестать цепляться к себе. Вообще по любому поводу. Просто плыть по течению, если угодно, да, — в некотором понимании. Не пассивно.

— Не совсем так просто, — сказал Меттем. — Речь-то не о том чтобы стать безответственным или равнодушным. Не о том чтобы «забить на все», да, пассивно. Речь о том, например, чтобы перестать определять себя через свои неудачи. Перестать цепляться за тревогу и страх как за часть своей идентичности. Многие настолько привыкают к своему внутреннему напряжению, что оно становится частью того чем они себя считают.

— Это похоже на древние учения, — сказала Нейто. — Буддизм говорит об освобождении от привязанностей, о том, что страдание рождается из фиксации на желаниях и объектах. Стоицизм — о принятии того что находится за нашим контролем, о различении того что можно изменить и до́лжно принять. Даже в христианстве есть это загадочное понятие — «блаженны нищие духом».

— Я тоже об этом подумал, — Меттем усмехнулся. — «Блаженны нищие духом» — одна из самых превратно понимаемых концепций. Принято полагать, что она значит «блаженны духовно и интеллектуально бедные», что, якобы, приоритет должен быть за духовной и интеллектуальной нищетой, простоте граничащей с примитивностью. То есть что она просто примитивная социальная инженерия. Но на самом деле, — он оглядел паттерны на проекции, — она, очевидно, значит, например, «блаженны те кто не обременен тяжестью навязчивых мыслей», с одной из альтернативных коннотаций — «о своих проблемах». У кого не хватает «духа», то есть ментальной энергии, чтобы, скажем так, мусолить свои беды. И именно поэтому этих бед у них нет. Они их себе не материализуют.

— Да, — Веда кивнула, — это не значит быть простейшим, и в этом, очевидно, ирония... Адден не стал более умным или компетентным. Его коэффициент не изменился, технические знания остались такие же. Только он освободил бездну энергии, колоссальный ресурс, который раньше тратил на самоистязание, на бесконечное верчение сценариев неудач, и направил эту энергию в конструктивное русло. И больше не создавал себе неудачи сам.

— Ни с техникой, ни с людьми, — Нейто кивнула.

— Именно так, — сказал Меттем. — Всю жизнь он думал, что ему просто не везет, по жизни. Что родился под несчастливой звездой, что судьба от него отвернулась. А звезда, оказывается, была у него в голове, в его собственном мозге, просто излучала, как говорится, «не в спектре». Не в той частоте, не с той фазой.

— Что делаем с конкретно этими результатами? — спросила Веда. — Рекомендуем изменения в протоколах обучения, работы персонала?

— Достаточно стандартного отчета. Мы свою работу выполнили. Теперь пусть свою выполняют другие... Порекомендуем только вернуть РШ-448 Вейту. Похоже, они нашли общий язык.

* * *