Паутина

Часть первая. Выстрел

1.

— Вели, Алиночка, Наташе начинать сборы. Мы едем в Петербург, — сказала как-то за обедом Марья Андреевна. Она любила эффекты — и не ошиблась: Алина поперхнулась супом, но, едва откашлявшись, издала ликующий вопль:

— В Петербург!! Мама!! Наконец-то!!

— Елизавета Борисовна прислала приглашение, — улыбнулась восторгу дочери Марья Андреевна.

— Льветарисна! — воскликнула Алина, называя петербургскую тетушку так, как она и Аня привыкли с детства. — Приглашение!! Ур-ра!!! — Радость ее нарастала, как снежный ком; она подпрыгивала на стуле; ей явно было уже не до обеда: не терпелось броситься в свою комнату и велеть горничной начать укладывать вещи.

— Ну, хватит волчком вертеться, — сказал отец, Илья Иванович Березин, — Алинка, тебе говорю!

— Не Алинка, а Алина! — надула губки та. — И даже не Алина! А Александра Ильинична!

— Ильиничной станешь, как поумнеешь хоть маленько.

— Мама!..

— Друг мой, — вмешалась Марья Андреевна, переходя на французский, — зачем вы опять обижаете Алину?

— Да кто ж ее обижает? — отвечал по-русски ее муж. — И ничего такого я не сказал. Просто я бы на ее месте немного у старшей сестры уму-разуму поучился, а не о столицах бы мечтал.

— Может, Аня, по-вашему, папенька, и умная, а вот мне от нее этого добра не надобно! — сказала Алина. — Не хочу, как она, с этим умом старой девой остаться!

— Ты-то уж точно не останешься, — засмеялся Илья Иванович, кидая, однако, быстрый взгляд на молчаливую старшую дочь. — Такая егоза враз замуж выскочит! И Льветарисна никакая не понадобится. Так что — отправляйся с богом с маменькой, и чтоб без жениха не возвращалась! А мы уж с Нюшей тут останемся.

— Анна поедет с нами, — заявила вдруг Марья Андреевна, заставив Аню отложить в сторону нож и вилку. — И не спорь, мон ами.

Мон ами и так никогда с нею не спорил; если уж Марья Андреевна хотела чего-то, всегда было по ее. Однако на этот раз он решился, снова посмотрев на старшую дочь, что-то промямлить; и тут же получил несколько самых веских доводов в пользу поездки Анны в столицу.

— Во-первых, дорогой, девочкам будет веселее вдвоем; во-вторых, я все еще питаю надежды, кои вы уже утратили, мон шер, пристроить Анну замуж (от этого «пристроить» Аня внутренне вздрогнула и почувствовала, как краска заливает щеки); наконец, в-третьих — сама Елизавета Борисовна в письме настоятельно просит привезти Анну Ильиничну в Петербург.

Безусловно, подумала Аня, то, что было «в-третьих», было самым главным аргументом. Льветарисна очень любила ее и искренно желала ее счастья. Но забыла маменька упомянуть и еще один довод — пересуды соседей: как же, отправилась в столицу с младшей дочкой-красавицей, а старшую, бедняжку, уж начавшую засыхать в девушках, не взяла!

Что касается того, что было выдвинуто маменькой «во-первых» и «во-вторых», то это было смешно. Никогда Марья Андреевна не желала замужества Ани; а, что касается Алининой веселости, то для нее старшая сестра совсем не была нужна.

Хотя, посмотрев на сияющую Алину, — так, на французский манер, звали ее в семье, хотя полное имя ее по святцам было Александра, — Аня подумала, что, возможно, без ее желания маменька бы этот аргумент не выдвинула. Младшая сестра поймала ее взгляд и торжествующе высунула язык, и Аня горько усмехнулась про себя. Конечно, Алине нужен свидетель — свидетель того головокружительного триумфа, который она мечтала иметь в Петербурге; и кто мог быть лучшим в таком деле, нежели незамужняя старшая сестра, от всего сердца Алиной нелюбимая?

— Душа моя Нюша, что скажешь? — обратился между тем к Ане отец. — Я, дорогая, готов тебя отпустить, ежели ты сама не против. Хоть и надеялся с тобой всласть наохотиться, как в прошлом году... Ну, что? Поедешь с мамой и сестрой?

— Я... — начала было Аня, но вмешалась Марья Андреевна:

— Какие могут быть у ней возражения, друг мой? Что лучше: киснуть здесь посреди зимы от скуки — или побывать в столице на самых прекрасных балах?

Аня промолчала. Хотя и могла сказать, что она вовсе никогда не скучает зимою в Шмахтинке: здесь и чтение, и рояль, и перо с бумагою, — и охота, любимая ею и батюшкой. И, наконец, здесь — он, Андрей, и как же не хочется покидать его!..

Но спорить с маменькой бесполезно, придется собираться и ехать.

— Я поеду, папа, — промолвила она тихо.

— Вот и хорошо, Нюшенька, — ласково глядя на нее, сказал Илья Иванович, — с богом, дорогая. Глядишь — не одной Алинке жених выпадет.

— Не Алинке, а Алине, papа́!..

«Любимый мой Андрей! — писала в своей комнате вечером Аня. — У меня плохая новость: мы уезжаем в Петербург: я, маменька и Алина. Как тяжко мне расставаться с тобою, единственное счастье мое! Как не хочется ехать в столицу! Но придется. Алине пора искать жениха, возможно, у Елизаветы Борисовны есть уже кто-то на примете. Маменька и меня хочет пристроить (что за отвратительное слово!), но я ни за что не пойду замуж. Мне нужен только ты, мой любимый!

Мы выезжаем завтра утром, если ночью не заметет. Не знаю, успею ли я положить письмо в наше место, но надеюсь, что мне это удастся...»

— Все пишешь? — раздался сзади голос Алины, и Аня вздрогнула, быстро прикрыв лист рукой. Алина обладала неприятной манерой входить в комнату без стука, а, поскольку походка у нее была легкая, вполне могла подкрасться незаметно. — Стишки?

— Нет, не стихи, — ответила Аня раздосадовано.

— Ну-ну. — Алина прошлась по комнате. Она была в полупрозрачном белом пеньюаре, не скрывавшем ни высоты роста, ни стройности фигуры, ни округлых бедер, ни длинных ног, ни высокой пышной груди. Русые волосы волнами распущены по плечам; яркий пухлый рот улыбается, и блестят ровные мелкие зубки; большие зелено-голубые глаза сияют на белоснежном лице, — русалка, вдруг обретшая ноги, да и только!

Аня подумала, сколько будет у сестры поклонников, стоит ей только появиться в свете, — подумала без зависти, просто констатируя тот факт, что Алина очень красива. Эта красота всегда бередила Анино сердце, заставляя его сжиматься щемящей тоской: сходство Алины с Андреем было очень велико.

Сама Аня не могла похвастаться ни ростом, ни фигурой, ни лицом. Она была, как говорят в народе, «от горшка два вершка», ну, разве что чуть-чуть повыше; фигура у нее была мальчишеская: узкие бедра, широкие плечи, и это при худобе почти болезненной. Она вся пошла в мать, и в детстве ее часто дразнили «татаркой»: кожа смуглая, волосы черные и совершенно прямые. И, наконец, карие, как-то странно расположенные, глаза: очень широко расставленные, узковатые и приподнятые к вискам.

Андрею они нравились; он говорил, что в них есть что-то восточное, таинственное. «Твои глаза, моя Аnnette, загадывают загадку, и тщетно пытаться разгадать ее...» Но сама Аня считала и свои глаза, и всю свою внешность крайне заурядной и незаметной. А уж рядом с яркой красотой Алины — и говорить нечего.

— Ты уж собралась? — спросила младшая сестра.

— Да.

— Маменька сказала: выедем пораньше, чтоб засветло добраться. Только бы метели не было!

— Даст бог, не будет.

— Даст бог. — Алина села на краешек разобранной постели сестры, поджав под себя одну ногу, как любила; потянулась всем гибким девичьим телом, зевнула. — Льветарисна пишет: в этом году в столице очень много молодых холостяков из хороших семей. Выбирай — не хочу. Так что, может, и тебе повезет, сестрица.

— Ты же знаешь: я замуж не собираюсь.

— Ну, да. Неужели все об Андрее думаешь?

— Тебя не касается, — резче, чем собиралась, сказала Аня.

— Дурочка, хватит уж мечтами-то несбыточными жить. Что было — того не вернешь. Жизнь продолжается, дорогая! Погоревала — и хватит.

— Твоего горя точно на неделю хватило, — сказала Аня, вставая. Губки сестры обиженно искривились:

— Неправда! Я просто умею свои чувства скрывать. Не то, что некоторые.

Аня вздохнула:

— Иди, Алина. Пора ложиться — и тебе, и мне. Завтра в дорогу, вставать рано. — Она подошла, поцеловала горячую Алинину щеку, небрежно подставленную: — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

И Алина выскользнула из Аниной комнаты, бросив, однако, на стол и лист бумаги на нем полный любопытства взгляд.

«...Прощай, любимый мой Андрей! Я буду думать только о тебе, и о том, что, как бы долго ни длилась разлука, я вернусь обязательно!

Твоя навсегда, Аnnette.

PS. Как ни хочется ехать в Петербург! но есть там у меня дело, которое рано или поздно нужно было бы сделать. Я обещала тебе пять лет назад, и не думай, что забыла об этом...

Ты знаешь, о ком я говорю, любимый: это Р. Тот, из-за которого погублено наше с тобою счастье. Увижу ли я его в столице? Бог весть; но встретиться бы хотелось».

2.

Графиня Ирина Павловна Раднецкая, пылая гневом и сверкая бриллиантами, в полном бальном туалете — и оттого еще более прекрасная, чем всегда — ворвалась, даже не соизволив постучаться, в кабинет мужа.

— Я желаю говорить с вами, Серж! Немедленно! — сказала она задыхающимся голосом по-французски.

Управляющий, Глеб Игнатович, вскочил, глядя на великолепную жену своего патрона со смешанными чувствами изумления и восторга. Но ее муж, граф Сергей Александрович Раднецкий, хоть и поднялся тоже с кресла, стоявшего во главе письменного стола, лишь скучающе поднял бровь и скрестил на груди руки.

— Вы забыли о нашем договоре, мадам.

— Плевать мне на договоры!

Он поморщился.

— Боюсь, мадам, что я сейчас занят. Отложим разговор, — холодно произнес он по-русски.

— Нет, сейчас! Я не могу ждать! — продолжала Ирэн на французском. Сергея коробило ее незнание родного языка; если она и говорила на нем, то путала слова и грассировала, надо-не надо, так, что понять ее было почти невозможно.

— Э-э... Ваше сиятельство, я могу и в другое время зайти, — пролепетал Глеб Игнатович, не понимая, но догадываясь, чего хочет графиня, — обычно деловито-собранный и уверенный в себе, сейчас он был полностью ослеплен ею. — Разрешите откланяться.

— Хорошо. Иди, Глеб Игнатович. Продолжим завтра, — сказал Сергей. Управляющий, низко поклонившись, вышел, и граф показал жене на кресло напротив письменного стола. Когда она села, шелестя бальным платьем, Раднецкий также опустился в свое кресло и произнес:

— Я слушаю вас, мадам.

Ирэн молчала, нервно стягивая с руки длинную перчатку. Сергей невольно следил за движениями жены; но, когда обнажилась эта рука, нежная и необычно тонкая в кисти, с кожей, не менее белоснежной, нежели облегающая ее ткань, он едва подавил гримасу отвращения.

— Я слушаю вас, — повторил он.

Она зло скомкала перчатку в пальцах.

— Я все знаю.

— О чем?

— О вас и об этой... как ее?.. Ольге Шталь.

— И что же вам известно? — холодно осведомился он, — он говорил, как всегда с нею, по-русски, а она — по-французски; выходило смешно и нелепо. Но Сергей не мог пересилить себя и вести беседу на французском; это было бы уступкой Ирэн, — а любая уступка ей означала поражение.

— Вас видели в ее заведении. И не один раз. Это... непристойно! Я пожалуюсь на вас государю!

Он пожал плечами:

— Жалуйтесь сколько вашей душе угодно. Не вижу здесь ничего непристойного.

— Как вы можете?! Вы делаете это нарочно! Вам нравится, когда о вас судачат! Но вы забываете, что это порочит не только вас, но и меня! Честь нашей семьи...

— Вам ли говорить о чести? — презрительно бросил он. Эти разговоры между ними велись уже не единожды и безмерно утомили его. — И, тем более, о семье, — добавил он с горечью.

Она взвилась эринией:

— Вы не смеете упрекать меня в этом! Я сделала все, чтобы быть вам хорошей женой, Серж!..

— И хорошей матерью? — спросил он. Она осеклась и прикусила губу. Затем произнесла:

— Не будем сейчас о Николя. Речь не о нем.

— Почему же нет? Коля наш сын, наследник, — и не это ли главное, что связывает нас, раз уж вам угодно именовать наши отношения семьею?

Пальцы Ирэн мяли, тянули и рвали тонкую ткань перчатки.

— Я не могу покинуть двор, чтобы съездить к нему! — воскликнула она срывающимся голосом. — И вы это прекрасно понимаете!

Граф откинулся на спинку кресла и снова скрестил руки на груди:

— Нет, не понимаю, мадам. Государю вы уже не нужны — и давно. Вы вполне могли бы оставить Петербург и съездить к сыну в Гурзуф.

Ирэн вздрогнула, будто он дал ей пощечину; щеки заалели.

— Это неправда! Все, что говорят о нем... и этой дурочке, которой он якобы увлекся, — неправда! — истерично взвизгнула она.

— Мне это все равно, — презрительно перебил ее муж. — Мне важен Коля. Его здоровье, его счастье. Он скучает по вас. Вы могли бы хотя бы несколько раз в год ездить к нему.

— Я съезжу, — быстро произнесла Ирэн. — Весной. Когда снег сойдет.

— Я запомню, что вы это сказали.

Она вдруг встала, перегнулась через стол и положила узкую ладонь ему на плечо.

— Серж, если я обещаю, что поеду... Вы станете другим? — спросила она грудным голосом, который раньше сводил его с ума и заставлял сердце колотиться как бешеное. — Вы вернете мне свою пылкую любовь? О, Серж... То, что было между мною и его величеством... Я не могла отказать ему, вы должны понять это. Я была так юна, так наивна...

Сергею очень хотелось стряхнуть ее руку, как стряхивают мерзкое насекомое. Он резко встал:

— Если это все, мадам, то прошу меня простить, у меня еще есть дела.

Облако пробежало по ее прекрасному лицу, но она тотчас обольстительно улыбнулась:

— Хорошо. Я вас оставлю, Серж. Но помните: дверь моей спальни всегда открыта для вас.

Она исчезла за дверью, а Сергей прошелся по кабинету. Перчатка Ирэн валялась на ковре; он поднял ее кончиками пальцев, брезгливо — и швырнул в корзинку для ненужных бумаг и мусора.

Но на руках остался аромат ее духов. Когда-то он пьянил графа больше любого вина. Теперь и этот запах вызывал тошноту. Захотелось немедленно вымыть руки, словно они испачкались.

«Двери вашей спальни открыты для меня! Да; но почему бы, дорогая Ирэн, вам не добавить также, что они открыты еще и для государя императора? И для других, молодых и наглых? Вы просите меня о любви! Какая чушь! Когда же вы поймете, мадам, насколько вы омерзительны мне, со всей вашей красотой, бархатным голосом и обворожительной улыбкой?»

Боже, как же она глупа!.. Вернее, не так, — как он был глуп, что не замечал этого, когда влюбился в нее без памяти и попросил ее руки!

И эта сцена при управляющем... Глеб Игнатович, конечно, никому ничего не скажет; но ведь на его месте мог быть кто угодно! А он, Сергей, заключил с Ирэн договор: всегда вести себя на людях и при слугах чинно, — или, как говорят в народе, никогда не выносить сор из избы. Никто не должен знать о том, что творится на самом деле в семье графа Раднецкого!

Граф сел и принялся писать письмо Коле в Гурзуф. Коля уже умел читать, хотя ему совсем недавно исполнилось пять с половиной. Он был умным и сообразительным не по годам. Сергею вдруг страстно захотелось увидеть сына, прижать к себе хилое, тоненькое, как стебелек, тельце, поцеловать темную кудрявую головку, пойти с мальчиком на море...

Но, как флигель-адъютант его величества, он не мог так просто покинуть столицу. Возможно, весной... Он представил, что Ирэн захочет поехать с ним, — хотя в это и мало верилось, — и содрогнулся. Терпеть ее совсем рядом столько дней... Невыносимо. Он уже проходил однажды через это, — и во второй раз, чувствовал, не выдержит этой пытки.

Сергей дописал письмо, вставил перо в чернильницу и посмотрел на часы на стене. Восемь вечера. Ирэн отправилась на бал и вернется не раньше трех ночи.

Интересно, откуда она узнала об Ольге Шталь? У мадам Шталь было весьма респектабельное заведение, а не простой бордель, на Итальянской; но Сергея привлекали не работавшие в нем девицы, а сама Ольга — открытая, добродушная и веселая. Между ними была большая разница в возрасте, — ему тридцать, ей сорок четыре, — но он никогда не думал об этом. Возможно, она нравилась ему так потому, что была полной противоположностью высокой золотоволосой стройной Ирэн: маленькая, пухленькая брюнетка.

Сергей поморщился, представив, как жена нажалуется на него императору, и тот наверняка сделает своему адъютанту выговор.

Придется, как это ни противно, что-то придумать, чтобы при следующем посещении заведения на Итальянской его не узнали.

Он шагал через анфиладу личных покоев, мрачно сдвинув брови. Если бы он мог бросить все здесь — и уехать к Коле в Крым! Увы, об этом можно только мечтать. Так же, как о том, что когда-нибудь он обретет настоящую семью и станет счастлив с нею.