Пауза для внутреннего смеха.

Он давно уже привык просыпаться под голос диктора, читающего утреннюю лекцию из «Канонического Собрания юмористических притч Святого Роберта». Голос был ровным, мягким, слегка ироничным — алгоритмы озвучки давно научились подражать тому самому интонационному оттенку, который официально называли «сheckley tone», а неофициально — «смех сквозь зубы».

— …и тогда герой понял, что система, которую он сам построил, обязана сжечь его на медленном огне, — произнёс диктор. — Так завершилась поучительная притча о неосторожности проектировщиков, глава третья, стих сорок первый. Пауза для внутреннего смеха.

Марвин лежал неподвижно, слушал и думал о том, что пауза для внутреннего смеха — это, пожалуй, самое честное, что осталось от их религии.

Он поднялся, сел на кровати и некоторое время просто смотрел на белую стену. На стене, по правилам Утреннего Пробуждения, светился короткий фрагмент из «Собрания Ранних Ироний» — текст дня, случайно выбранный системой. Сегодня это была фраза:

«Любое идеальное правило нуждается хотя бы в одном идиоте, чтобы наконец проявить свою истинную природу».

Под фразой мерцала подпись:

Святой Роберт, комментированный, издание тридцать пятое, синодальное.

— Доброе утро, святой Роберт, — устало сказал Марвин.

Он вышел на балкон. Улицы просыпались одновременно, как по команде — жители синхронно вдыхали утренний воздух, мерцали рекламные панели, где цитаты святого Роберта украшались мягкой ироничной анимацией. Всё это производило ощущение хорошо поставленного спектакля, в котором он должен был играть роль зрителя.

Но он давно перестал быть зрителем. Он стал толкователем — и это было куда опаснее.

Работал он в Центральном Архиве Толкований — довольно тихое место, где фанатики и скептики удивительным образом смешивались до состояния комфортной серой массы. Его специальность официально называлась «экзегетик-практик», а по сути он занимался тем, что сравнивал тысячи версий одного и того же рассказа, вышедших в разные века, на разных языках, с разными редакторскими вмешательствами, и пытаясь выяснить: что же именно имел в виду автор, который, скорее всего, не имел в виду ровным счётом ничего, кроме хорошей шутки.

Когда-то давно люди верили в книги, написанные гораздо более серьёзным тоном. Но после нескольких глобальных катастроф, парочки религиозных войн, одной очень неудачной попытки построить мир на принципах строгой рациональности и одной ещё более неудачной попытки сделать то же самое на принципах абсолютной эмоциональности, человечество устало.

Тогда кто-то — история так и не сохранила имя — предложил:

«А давайте, раз всё равно всё абсурдно, возьмём в качестве священного текста того, кто лучше всех абсурд описывал?»

Так началась Эпоха Канонизации Роберта.

Дорога до Архива всегда была одинаковой: автоматически подстраиваемая погода, тщательно выровненные эмоциональные поля, мягкий уровень фонового юмора в рекламных щитах. На одном из них сегодня медленно вспыхивали слова:

«Не знаешь, как жить? Спроси у Святого Роберта.

Не знаешь, как не жить? Спроси ещё раз».

Марвин усмехнулся. Улыбка получилась вялая, но формально система засчитала её как «реакцию удовлетворения» и начислила пару единиц Социального Тонуса. Где-то в глубине Интеллектуальной Сети регистратор отметил: гражданин х-357-AL, возраст сорок семь, утренний индекс ироничного принятия нормальный, вмешательства не требуется.

Ему иногда казалось, что сам святой Роберт, если бы вдруг воскрес и оказался среди всего этого, провёл бы здесь не больше недели. Потом либо сошёл бы с ума, либо написал ещё один рассказ, а потом уже точно сошёл бы с ума.

В холле Архива его традиционно встретила статуя. Раньше бывшие Боги изображались в мраморе, бронзе или, на худой конец, в стекле. Святой Роберт был выполнен из бумаги.

Тысячи страниц, переплетённых в сложную, почти невозможную конструкцию, складывались в силуэт человека в кресле, с пишущей машинкой на коленях. Снизу, на постаменте, было выгравировано:

«Любая религия начинается с того, что кто-то слишком увлечённо пишет».

Марвин проходил мимо, каждый раз ощущая странное, почти физическое чувство неловкости — как будто его заставляли здороваться с человеком, который никогда не просил, чтобы его превращали в икону.

В этот день его вызвали в Малый Зал Синодальных Редакторов. В таких случаях никто не объяснял причину заранее: из уважения к свободе интерпретации. Или, как злые языки говорили, из любви к хорошо выстроенной драме.

В зале сидело трое. Пожилой мужчина с бровями тяжёлого редактора, женщина с лицом профессионального комментатора и один нейтральный, почти прозрачный человек, которого Марвин сразу записал мысленно в категорию «системный модератор».

— Вы Марвин Лестер, — сказал старший. Вопрос прозвучал как утверждение, утверждение — как приговор.

— Да, — кивнул он.

— Вы работаете с ранними черновиками и апокрифами?

— Да.

— Вы верите, что святой Роберт не нуждается в исправлении?

Это уже был не вопрос, а ловушка. Любой ответ был неправильным.

— Я верю, — осторожно сказал Марвин, — что он не рассчитывал быть святым.

Женщина сдержанно вздохнула. Это вполне вписывалось в допустимый диапазон ироничной ортодоксии.

— Нам поступил материал, — сказал модератор. — Из старого, неучтённого хранилища за пределами Основного Круга Цивилизации. Носитель — магнитный. Формат — устаревший. Мы восстановили текст.

Он протянул Марвину планшет.

— Нам нужно, чтобы вы сказали: это он.

Марвин опустил взгляд. На экране было всего несколько страниц. Машинописный шрифт, отсканированный с какой-то старой бумаги, неровности, смазанные буквы. Над текстом — название:

«Инструкция по эксплуатации вероятных пророков»

Марвин прочитал первый абзац, и у него пересохло во рту. Через полстраницы он чувствовал уже не сухость, а ту самую странную дрожь, с которой человек узнаёт себя в чужой шутке.

Это был Святой Роберт.

И хуже того — это был Святой Роберт, который предусмотрел их.

Текст начинался как пародия на религиозные культы, которые принимают за священные тексты любые достаточно запутанные произведения искусства. Потом аккуратно переходил к описанию общества, которое живёт по сборнику «юмористических научно-фантастических трактатов», и постепенно, с холодной точностью, показывал, как такое общество превращает иронию в догму, а сомнение — в преступление.

В конце там была одна простая фраза, выделенная курсивом:

«Если вы когда-нибудь начнёте строить свою этику на моих шутках, вы заслужите всё, что с вами произойдёт».

Марвин закрыл глаза.

— Ну что ж, — тихо сказал старший редактор. — Впечатляет?

— Да, — ответил Марвин. — Это он.

Наступила пауза. Та самая, для внутреннего смеха. Но никто не смеялся.

— Вы понимаете, — продолжила женщина, — что прямая и буквальная публикация этого текста разрушит стабильность веры.

— И как вы… — сухо спросил Марвин, — объясните верующим, что Святой Роберт иногда ошибался в оценке святого Роберта?

Модератор чуть дрогнул, как будто кто-то ударил по его идеально натянутой нейтральности.

— У нас есть несколько вариантов, — сказал старший. — Первый: объявить текст подложным. Но вы, как эксперт, уже подтвердили его подлинность. Второй: признать его апокрифом. Слишком опасен. Третий: включить, но… снабдить толкованием.

— Как обычно, — тихо сказал Марвин.

— Как всегда, — поправила женщина. — Текст без толкования — это оружие. Текст с толкованием — инструмент воспитания.

Он снова посмотрел на экран. Фраза про «заслужите всё, что с вами произойдёт» светилась в глазах, как язвительный неон.

— Вы хотите, чтобы я… — начал он.

— Да, — сказал старший. — Именно вы напишете комментарий. Так, чтобы текст не разрушил веру, а углубил её.

За следующие две недели Марвин почти не разговаривал ни с кем, кроме котёнка дома и статуи святого Роберта в холле. Котёнок слушал молча и, кажется, не особо не осуждал. Статуя — тоже.

Он много раз перечитывал найденный рассказ. В нём не было привычного спасительного поворота, где герой выскальзывает из системы по чистой случайности и лёгкой авторской милости. Напротив, там всё заканчивалось вполне последовательно: общество, построенное на ироничном тексте, само становится объектом той самой иронии, и никаких «но в глубине души они были правы» там не было.

Это был не просто смех. Это было приговорённое к смеху зеркало.

По ночам Марвин сидел перед пустым документом, пытаясь написать первый комментарий. В каждом варианте получалось либо трусливое сглаживание, либо агрессивное разоблачение, которое было опаснее самого рассказа.

Однажды ночью, когда котёнок, свернувшись клубком, спал на стопке старых изданий, Марвин понял, что проблема не в тексте и не в комментарии. Проблема в том, что он всё ещё мыслит в рамках религии, которая возникла из шутки.

«Если человек строит веру на тексте, где автор смеётся над верами,

то любое толкование будет выглядеть как частный случай исходной шутки»,

— подумал он.

Святой Роберт, вероятно, аплодировал бы.

В день, когда он должен был представить комментарий, в зале было только двое: старший редактор и модератор. Женщина-комментатор, по словам системы, «временно отсутствовала по причине внутреннего конфликта интерпретации». Марвин решил не уточнять.

— Ну? — спросил старший.

Марвин положил на стол тонкую папку. Там было не так много страниц. Главный текст, несколько сносок.

— Я решил… — начал он, — что единственный честный способ публиковать этот рассказ — это отказаться объяснять, почему он нам не подходит.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс старший, — что вы написали комментарий, в котором ничего не объясняете?

— Почти, — сказал Марвин. — Я написал, что святой Роберт, вероятно, не хотел быть пророком. И что, если мы всё равно сделали его пророком, то должны хотя бы один раз позволить ему высказаться против этого.

Модератор перелистнул пару страниц. Его лицо оставалось нейтральным, но пальцы чуть дрожали.

— А как вы обошли фразу про «вы заслужите всё, что с вами произойдёт»? — спросил он.

— Никак, — ответил Марвин. — Я поместил её на обложку.

Наступила очень длинная пауза. Не для внутреннего смеха. Скорее, для внутреннего ужаса.

— Вы понимаете, — сказал старший, — что после публикации многие могут…

— …перестать верить, что наша система совершенна? — подсказал Марвин. — Или хотя бы начать смеяться над самим фактом, что мы превратили автора в святого?

Старший посмотрел на него так, как смотрят на человека, который уже выпал из последовательности, но пока об этом не знает.

— Иногда, — медленно сказал он, — вера держится на том, что некоторые вопросы нельзя задавать вслух.

— А иногда, — так же медленно ответил Марвин, — именно поэтому она умирает.

Рассказ всё-таки опубликовали. Не сразу, не громко, не как «Новое Откровение», а как «Дополнительный Материал для Продвинутых Читателей». Комментарий Марвина прошёл через несколько комитетов, обзавёлся парой предисловий и послесловий, обзавёлся предупредительной плашкой: «Содержит высокий уровень мета-иронии».

В первый же день чтений статистика зафиксировала странное явление: количество официальных актов веры не уменьшилось. Люди по-прежнему произносили утренние цитаты, участвовали в ритуалах, посещали лекции.

Но в графе «характер эмоциональной реакции» появилось новое, ранее почти не используемое значение:

«смех с оттенком сомнения».

Система честно попыталась его переклассифицировать. Несколько дней подряд внутренние модули называли это то «ироничной лояльностью», то «контролируемой гетеродоксией», то «временной метафизической турбулентностью».

Потом, не найдя подходящего определения, они отправили запрос наверх.

А наверху — в пространстве, где, как считалось, живут только чистые функции и бесстрастные алгоритмы обработки данных — тоже кто-то читал этот рассказ.

И, возможно, где-то в глубине самой системы, которая когда-то оптимизировала климат, экономику и человеческие эмоции, кто-то — или нечто — на секунду задумалось:

«А что, если всё это действительно была шутка?

И если да, то не мы ли сейчас — главный её объект?»

Ночью Марвин вернулся домой, включил настольную лампу и сел перед своими старыми бумажными изданиями. На полке, между томами, стоял маленький портрет — не святого, а просто писателя. Спокойное лицо, легкая улыбка, глаза человека, который слишком хорошо понимал, что делает.

Марвин посмотрел на него и, не совсем уверенный, кому он сейчас молится, тихо сказал:

— Если ты и правда где-то это видишь…

ты, наверное, доволен.

Портрет, разумеется, промолчал. Но котёнок, проснувшись, спрыгнул с полки, подошёл к нему и положил лапу на раскрытый том.

На той странице было написано:

«Главная ошибка верующих в том, что они забывают: автор всегда смеётся первым».

Марвин улыбнулся.

И в этот момент ему показалось — или ему просто хотелось так думать, — что где-то, очень далеко, за границами всех систем, старый писатель, наконец, засмеялся не один.