Печать бездны

Пролог: Трещина

Сначала это было похоже на звон — высокий, чистый, почти музыкальный. Он родился в самом сердце Северного Ледостава, там, где вечные льды толщиной в милю скрывали под собой не скалу, а древний, отполированный временем купол из вещества, не известного ни одной живой расе. Печать Седого Океана. Первая из Семи.

Звон длился ровно тридцать три секунды. За это время в столице Империи Золотых Песков с главного шпиля храма Времени упал и разбился колокол, не тронутый ветром. В лесах эльфов Дальнолесья одновременно замолчали все поющие камни. Гномы Глубинной Твердыни почувствовали, как содрогнулась сама сердцевина мира, и погасли светильники, питавшиеся от подземных жил.

А потом звон оборвался. И пришёл звук, которому не было названия.

Это не был грохот. Не был скрежетом. Это был… разрыв. Сухой, короткий, будто лопнула не струна, а сама реальность. Звук, который ощущался не ушами, а костями, душой, самой памятьью крови.

В ту же секунду:

Величайшие умы и провидцы всех рас устремили свой взор (физический и внутренний) к полюсам мира, к осям реальности. То, что они увидели — или почувствовали — заставило замолкнуть самых горластых и побледнеть самых храбрых.

Одна из Печатей дала трещину.

Не раскололась. Не разрушилась. Треснула. Тончайшая, тоньше волоса, нить расхождения в совершенной, нерушимой, казалось бы, поверхности божественного замысла.

Но в мире, что держится на семи столпах, даже трещина — это предсмертный хрип.

И в небесах, недоступных для смертных, во чертогах из первозданного света и незыблемого закона, Древние Боги — Создатели, Стражи, Архитекторы Реальности — впервые за десять тысячелетий не просто посмотрели вниз. Они вслушались.

И услышали в ответ на свою настороженную тишину лишь одно: тихий, влажный, ненасытный смех, доносящийся из-за тонкой, внезапно ставшей хрупкой, перегородки бытия.

Эпоха покоя кончилась. Начался отсчёт.

Глава 1. Ненужный человек

Каэл проснулся от того, что мир накренился.

Не мир в целом, конечно. Просто тонкая струйка ледяной талой воды с прохудившейся крыши нашла новую дорогу и теперь капала ему прямо в ухо. Он дернулся, швырнул в сторону сырую подушку из соломы и сел, потирая висок. Головная боль. Не просто похмельная густота — он давно не позволял себе такой роскоши. Это была та боль, что всегда жила в нём, верная, как тень. Тупая, давящая, словно череп медленно сжимали в тисках. Сегодня она гвоздем сидела за правым глазом, пульсируя в такт медленному, ленивому биению сердца.

Его мир состоял из четырёх наклонных, покрытых плесенью досок, грубо сколоченного стола с отломанной ножкой и охапки вонючего сена в углу. Каморка под самой крышей «Ржавого Якоря» была больше похожа на склад для ненужных вещей, что, в общем-то, идеально его описывало. Каэл Безродный. Курьер. Человек-тень. Тот, кто доставляет то, что нельзя доверить голубю, и о чём не стоит говорить вслух.

Он потянулся к глиняному кувшину у стены, сделал глоток затхлой воды, сплюнул в ту же дыру в полу, что служила и окном, и стоком. Свет, пробивавшийся сквозь щели, был грязно-серым, как всегда в Вердане на рассвете. Город-порт, город-свинарник, его дом. Он знал здесь каждый закоулок, пахнущий тухлой рыбой и мочой, каждый тёмный проход, каждую рытвину на мостовой. Знание это куплено было не книгами, а ссадинами, голодом и постоянной, привычной как дыхание, настороженностью.

Сегодняшний заказ лежал на столе, завернутый в промасленную кожу. Небольшой, плотный свиток, перетянутый шнуром и залитый сургучом. На сургуче не было оттиска — ни герба, ни символа. Просто гладкая, чёрная капля. Анонимность высшей пробы. Адрес был выведен угловатым почерком на клочке пергамента: «Квартал алхимиков, дом у Разбитого Колодца, справа». И награда — целая золотая крона. Цифра, от которой у Каэла на миг перехватило дыхание.

Слишком много. За простую доставку не платят целое состояние. Значит, дело не в свитке. Дело в том, чтобы его не перехватили. Или в том, что будет с тем, кто его принесёт.

Каэл повертел свёрток в руках. Крона звенела в его сознании, зовя, обещая месяцы без этой вечной грызущей пустоты в желудке, возможность выбраться из этой конуры, купить приличные сапоги, которые не промокали бы за секунду. Риск? Риск был его повседневностью. Он не был героем, не был избранным, не владел мечом и не знал заклинаний. Его оружием были скорость, незаметность и простая, животная хитрость. И умение ударить первым, пониже, если путь преградит не тот, кому надо.

Он спрятал свиток в потайной карман внутри рваного кафтана, надел стёганый поддоспешник, хотя и не мог позволить себе настоящие доспехи, и вышел.

Вердан просыпался, как больной зверь, — с ворчанием, кашлем и скрежетом. Воздух был густ от запаха морской соли, гниющих водорослей и дыма из тысяч очагов. Узкие улочки кишели народом: грузчики с покрасневшими лицами тащили тюки со складов в порт, торговки с корзинами кричали о свежей (на вид) рыбе, городская стража в потертых синих плащах лениво обходила свои посты. Каэл двигался в этом потоке, как щука в мутной воде, — плавно, обходя столкновения, его взгляд скользил по лицам, отмечая новичков, пьяниц, слишком внимательных прохожих.

Но сегодня в привычный гул города вплеталась странная, тревожная нота. У колодца на Рыбной площади две женщины, обычно занятые стиркой и сплетнями, горячо спорили, тыча пальцами в небо.
— ...видела сама! Как треснуло! — слышался взволнованный голос.
— Бред, старуха, просто облако так легло...
— Облака так не ложатся! Это знамение! Солнце второе в Кхартуме гасло, я от купца слышала!

У входа в храм Солнца, внушительное, но обшарпанное здание из желтого песчаника, толпился народ. Жрецы в золотых (позолоченных) облачениях выглядели растерянными и бледными, будто их застали за чем-то неприглядным. Один из них, молодой, с трясущимися руками, пытался что-то объяснить собравшимся, но голос его срывался.

Каэл лишь хмыкнул и ускорил шаг. Боги и их знамения. Голод — вот знамение, которое он понимал. Холодная постель — вот знак. Всё остальное — сказки для тех, у кого есть время и хлеб с маслом. Его боги обитали в звоне монет и остром лезвии за голенищем.

Алхимический квартал встретил его мёртвой тишиной, контрастирующей с гамом рынка. Здесь пахло по-другому — резкой серой, уксусом, сушёными травами и чем-то сладковато-гнилостным, от чего першило в горле. Дома стояли кривые, почерневшие от времени и испарений, окна их были забиты ставнями или затянуты грязным пергаментом. «Разбитый колодец» оказался не метафорой — старый каменный сруб действительно был расколот надвое, из его темноты веяло запахом затхлости.

Дом справа был самым невзрачным. Дверь, когда-то покрашенная в зелёный цвет, теперь облезла до серого дерева, обитого ржавыми гвоздями. Каэл постучал условным ритмом, который использовали все, кто не хотел привлекать внимания: два коротких, пауза, три быстрых.

Дверь открылась беззвучно, на удивление плавно. Каэл ожидал увидеть сутулого старика в запачканном реагентами халате, с дрожащими руками и воспалёнными от дыма глазами.

Но перед ним стоял мужчина лет сорока, в простых одеждах серого цвета, безупречно чистых и отутюженных. Его лицо было гладким, непроницаемым, как маска. Волосы коротко острижены. Руки сложены перед собой, пальцы длинные, тонкие, без единого пятнышка. Маг. И не уличный фокусник, а настоящий. Чутьё Каэла, отточенное в переулках, забило тревогой, громче, чем когда-либо.

— Свиток, — произнес незнакомец. Голос был ровным, лишённым интонаций, как стук капель по жести.

Каэл, подавив желание развернуться и бежать, протянул свёрток. Его ладонь ждала обещанной кроны.

Но вместо кошелька холодные, сухие пальца незнакомца метнулись к его вискам. Прикосновение было стремительным и точным, как удар змеи.

— Арканиум Ревеларе! — прошипел маг, и его глаза засветились холодным синим огнём.

Боль обрушилась миром.

Не его привычная головная боль. Это было как если бы внутри него, в самой сердцевине, взорвалась чёрная звезда. Тихая. Холодная. Головная боль была лишь предвестием, шепотом из-за двери. Теперь дверь распахнулась.

Из той тёмной ямы, которую он всегда чувствовал где-то за грудью, в глубине, куда боялся заглянуть даже в мыслях, хлынула... пустота. Не темнота — та хотя бы была чем-то. Это было ничто. Абсолютное, всепоглощающее, лишённое света, звука, тепла, смысла. Оно вырывалось через его глаза, уши, поры, заполняя собой комнату.

Каэл не видел, но ощущал, как мир вокруг меняется. Масляные лампы на стенах погасли не от ветра — пламя в них просто... исчезло. Свеча на столе застыла, превратившись в синий, неподвижный сгусток, похожий на замороженный язык. По стенам, от точки, где он стоял, поползли инеистые узоры, но это был не иней. Это была сама структура камня, дерева, будто забывавшая, как быть собой, терявшая цвет, текстуру, превращаясь в блеклую, безжизненную тень.

Маг отпрыгнул назад, его идеальная маска треснула. В глазах вспыхнула дикая смесь ужаса и такой ненасытной жадности, что Каэлу стало физически плохо.
— Источник... — прохрипел незнакомец, не сводя с него горящего взгляда. — Он здесь! В нём! Печать... она внутри него!

Он кричал уже не Каэлу, а кому-то вглубь дома: — Держите его! Живым! Любой ценой!

Инстинкт, древний и неумолимый, пересилил вселенскую агонию. Каэл, ничего не видя перед собой, рванулся к выходу. Его плечо чиркнуло о каменный дверной косяк.

И камень исчез.

Не раскрошился, не обрушился. Он будто растворился в воздухе, оставив после себя идеально гладкую, словно отполированную до зеркального блеска выемку. Края её были ровными, будто вырезанными лучшим резцом ювелира. Через эту выемку Каэл и вывалился на улицу.

За его спиной раздались крики, топот ног, шипящие звуки зарождающихся заклинаний. Из глубины дома выбежал ещё один мужчина, помоложе, в таком же сером одеянии. Он вскинул руку, и из его пальцев вырвалась ослепительная молния, жгучая, раскалённая, рвущаяся к спине Каэла.

Молния не долетела. В сантиметрах от его лопаток она будто наткнулась на невидимую, поглощающую всё воронку. Залп энергии не сгорел, не отразился — он просто погас. Беззвучно, без вспышки, втянутый в ту же черноту, что пульсировала вокруг Каэла.

Каэл не думал. Он бежал. Своими ногами, которые не чувствовали земли. Сквозь крики, через рынок, сбивая с ног торговцев, опрокидывая лотки. Его несли не мышцы — его несла волна этого леденящего Ничто, расчищая перед ним путь. Люди отскакивали от него, не понимая, почему их охватывает внезапный, беспричинный ужас, почему гаснут факелы и немеют языки.

Он бежал, не зная куда. Лишь бы прочь. Лишь бы это нечто внутри, эта проснувшаяся бездна, снова уснула, сжалась обратно в тот тупой, знакомый комок боли.

Но он уже знал, чувствовал это каждой фиброй своего существа: она не уснёт. Она только что впервые по-настоящему открыла глаза. И она была голодна.