Печник

Деревня, вечер пятницы. Уже пару часов стоит темень — такая, что хоть глаз выколи, разницы не будет. На небе видны звёзды и яркий полумесяц. Все дела уже сделаны, ты сидишь на диване перед телевизором и отдыхаешь. Хотя какие там были дела? Зима же! Мороз такой, что даже дышать больно. За огородом следить не надо, снег покидал — размялся, сходил за продуктами в магазин, закупился на пару дней, сварганил покушать, ну и так, по мелочи.

Как говорится, зимой только лежать на печи да бить баклуши.

Я просто лежал и был в телефоне. Генка и Лёха должны были подойти с минуты на минуту. Жена с детьми уехала в гости в город, к матери. И у меня намечались неплохие посиделки с друзьями на кухне. Литр отменной прозрачной уже давно ждал своего часа в морозилке, а нехитрая поляна уже дымилась на столе. Всё было идеально. Друзей я не видел давно — не часто получается вот так собраться. У всех дела, заботы, времени погудеть, как в старые добрые, уже не хватает.

Генка вот как пару дней приехал с вахты. Он сидит там месяцами и, когда приезжает, всегда заходит ко мне потрепаться о жизни и рассказать, что там и как. А Лёха работает строителем, гоняет по разным объектам в области и пашет как конь, зашибает так, что мама не горюй. Но сейчас, скажем так, не сезон: заказов поменьше, вот у него и получилось выбраться посидеть с друзьями. В общем, все редкие птицы в наших краях сегодня слетались у меня за столом.

На часах было уже семь вечера, и у меня зазвонил телефон. На трубке был Лёха:

— Давай, отворяй ворота, а то мы сейчас в сосульки превратимся — и не будет у тебя больше друзей! — задорным голосом прокричал он.

Я одел валенки, накинул куртку и пошёл во двор. Через десять минут мы уже сидели за столом, в тепле и комфорте, и говорили о своём. Генка посмотрел в окно, по которому тянулись ледяные узоры, поморщился и вздрогнул.

— Минус 30 — это тебе не шутка. Пока до тебя дойдёшь, пару раз можно копыта откинуть, — со смешком пошутил Лёха. И он был прав: парни жили на другом конце деревни, до меня идти довольно далеко.

— Там хоть чищено? — спросил я.

— Да какое там чищено! Только узкая народная тропа да колея от машин. Скользко, как на катке. Хоть на коньки вставай и катись.

Я налил по стопкам и сказал:

— Давайте, согревайтесь!

И мы хлопнули за встречу.

Весь вечер мы говорили о случаях из жизни, травили разные байки и в целом веселились. Когда долго не видишь друзей, разговор складывается как-то сам собой: о многом можно поговорить и многое разузнать.

Стало немного подмораживать, по ногам стал прошибать холодок. Я встал из-за стола и пошёл к печи, чтобы подкинуть пару дровишек. Отодвинул металлическую дверку, кинул пару поленьев в пекло и со спокойной душой вернулся к друзьям.

Мы всадили уже бутылку, и разговор пошёл на более интересные темы. Лёха начал тему мистики, а Генка его поддержал.

Не скажу, что мы все в это прям верили, но в деревнях и сёлах такие разговоры — сплошь и рядом, как говорится, цветут и пахнут. Люди здесь более суеверные и, скажем так, не испорчены скепсисом города.

Гена вспомнил про местного печника:

— Мужики, а помните дедка местного, Василия? Пропал в начале зимы. Разговоры про него ходят дремучие и, скажем так, похожи на откровенное враньё. Я как с вахты приехал, на улицу вышел — а там только про него все и трубят. Каждый норовит вставить свои пять копеек. Только пройду по улице до магазина и обратно — сразу вопросы: «А ты слышал? А ты знаешь, что стряслось-то?» Достали уже, спасу от них нет. Каждого послушай и с каждым поговори.

— Ген, я вот тут живу, как говорится, на постоянке, каждый день бываю дома, когда приезжаю с работы, и даже я мало чего слышал. Так, отрывками: на улице кто-то что-то скажет или в магазине. А ты откуда уже всё прознал, ведь только приехал?

— Да соседи с местными уже всё растрепали, — парировал Гена.

Лёха и вовсе сидел с непонимающим лицом и вообще был не в курсе, о чём сейчас идёт разговор.

— Парни, а что случилось-то? — сказал растерянно Лёха.

— Ах вы, коренные жители деревни Плещеево! Даже не в курсе, что в деревне творится? Надо чаще выходить из дома и интересоваться последними событиями, — ехидно сказал Генка.

— Да какие там события! Очередные сплетни, не более. Ты давай рассказывай, не томи. Мы не бабки на лавке, чтобы обо всём знать, — нетерпеливо сказал я.

И он начал:

— Вы, наверное, все знаете деда Василия. Низкий такой, представительного вида мужичок с большой густой бородой. Живёт прямо около заброшенного Дома культуры. Ну как живёт? Жил — до поры до времени. Как говорят, печник он был нарасхват. Клал такие печи, что даже из других, далёких деревень и сёл за ним ехали и пытались выбить у него очередь на печь. И даже если он цену ломил и называл дальние даты, всё равно соглашались и были довольны, что такой мастер уделит им своё время. Даже там, где был газ, люди всё равно отдавали предпочтение его печам. Я тут бывало узнавал, сколько он просит, — так, когда узнал, глаза на лоб полезли. Брал он так много, что можно было за такие деньжищи даже машину купить неплохую. И это цена была со скидкой, так как местный. А сколько он с приезжих ломил — я даже боюсь представить. Видели, дом у него какой? Из кирпича, трёхэтажный, участок соток двадцать, с баней, прудом и всем, чем надо. Сколько всё это стоит — я даже не знаю. А сколько в закромах у него лежит — так на два поколения вперёд хватит. Когда он приезжал к заказчикам, то думали: не печник к ним пришёл, а бизнесмен какой-то. На машине он передвигался хорошей, да что там хорошей — жирной для нашего захолустья. И всё это не просто так. Говорят, печи, которые он клал, были не обычными: тепла давали жуть как много даже в самые суровые морозы, даже при небогатом топливе. Закинешь гнилое полено — и оно будет гореть у тебя всю ночь, даже под утро печь будет тёплой. А еда, приготовленная в его печи, будет вкусная и питательная, как никогда. Даже если у тебя есть там плита электрическая или, не знаю, духовка — готовить ты всё равно будешь в печи.

— Да не гони ты! Печей с такими свойствами не существует! — сказал Лёха.

— А ты не перебивай, слушай дальше — и всё поймёшь. Раньше-то, поговаривают, в начале карьеры печником он был некудышным: клал посредственно, долго и неумело. Отучился он там, где-то в шараге какой-то, на тройки с двойками и приехал сюда, домой, работать. Поначалу-то гнали его отовсюду, говорили: нам таких спецов не надо. И поэтому он долгое время работал скотником в колхозе. Время шло, потом колхоз развалился, работы не стало. Мужик жил бедно и впроголодь, на пенсию матери. Но потом что-то резко в нём поменялось, и печи у него стали получаться как у мастера с полувековым стажем. Все трещали: вот какой удалец у нас Васька! Как мы такой бриллиант-то проглядели? О его прошлых делах-то и позабыли уже, и как-то медленно, но верно стали его считать мастером с большой буквы. Но были и те, кто говорил, что что-то здесь нечисто. И, наверное, те немногие были правы в свете последних событий.

Последние месяцы стал дед Василий странным, мягко говоря. Раз в неделю, как по часам, уходил в лес под вечер, на всю ночь. Кто-то в шутку предположил, что чертям долги отдавать. Покупал он мяса телегу и увозил в лес, а на утро приезжал уставший, недовольный и злой, с пустой телегой. Люди как-то даже не интересовались им особо, что он там по ночам делает. Будто отводил глаза кто-то, все делали вид, что так и надо. И только после его пропажи глаза у всех открылись и поползли разные слухи о нём и о его таланте. Даже в последние дни, мягко говоря, с чернотой: говорят, на ночь видели его соседи — как он в одной рубахе, босиком уходит в ночной лес. И после этого его больше никто не видел. Пропал мужик. Были поиски, искали усердно и долго: не только местные, полиция, спасатели, были даже приезжие, у которых он взял предоплату и исчез. Никто ничего не нашёл. Ходили прямо по следам: на улице мороз, снегопадов не было, и его босые ноги оставили на несколько дней хорошие такие следы — прямиком в глубь леса. В месте, где начинаются валуны, на месте старого капища, его следы обрываются. Ничего нет. Как говорится, был человек — и нет человека, будто в воздухе растворился.

Всё начало складываться в одну очень нехорошую историю. Во времена, когда развалился колхоз, Василий потерял и без того не очень хорошую работу. Денег не было, есть было нечего, пенсия матери составляла две буханки хлеба с копейками. И стал он подумывать, как бы заработать денег. Пошёл на капище, стал просить, нет — он стал умолять его помочь. И на эти мольбы откликнулись слуги ада. Дали ему и талант, и репутацию, и всё что нужно. Даже если он филонил — убирали за ним все косяки. Стал он жить богато и ходить с высоко поднятой головой. Денег было столько, что не помещалось в карманах. Жил он так, не тужил, даже заказов уже почти не брал — ведь заработал столько, что не на одну жизнь хватит, и даже больше. Но однажды к нему пришли и напомнили, с чьей руки он кормится и кто сделал его таким неповторимым мастером. Поставили условие: он будет работать до самой смерти, чтоб от заказов не отказывался и цены ломил как можно больше. Видит человек при деньгах — так дери с него три цены. Его печи стали манить так, что люди даже брали на них кредиты, утопая в долгах. А долги, сами понимаете, доводят до очень нехороших вещей. Бывало, сгорали дома из-за печи, а точнее — из-за раздолбайства их хозяев: забыл дверку закрыть — вот тебе и пожар. Было в них что-то такое, что не объяснить словами. У них как будто был срок годности: сначала печь хороша, без вопросов, но потом — всё хуже и хуже. Печи сами делали всю работу и приносили душ столько, сколько нужно. Ему просто говорили: работай, чем больше — тем лучше. Он так и делал.

Время шло, он работал, а черти всё больше закручивали гайки. Потом к условиям добавили ещё и телегу мяса. Они становились всё сложнее и жёстче. Ему уже и талант этот был не нужен, хотелось скинуть с себя этот оброк и жить себе спокойно. Но выход из этой сделки был только один. Это, как говорят, вход — рубль, а выхода нет. Думается мне, что пропал он не просто так. Достало его всё это, или совесть заиграла, и он пошёл к своим работодателям выяснять отношения и не вернулся, как водится. Что уж там было в лесу той морозной ночью — я не знаю.