Пекарня на границе миров

Я проснулась на полу.
Не на своём.
Под щекой — холодный камень. Где-то капает вода. И пахнет... корицей?

Не лучшая обстановка для воскресного утра. Особенно если учесть, что последнее, что я помню, — это метро, сквозняк и мысль "вот бы сдохнуть".
Ну что ж. Желания, как говорится, сбываются.

Я приподнялась на локтях, зашипела от боли в колене и огляделась. Комната была просторной, с низким потолком, деревянными балками и печью в углу. Настоящей. Дровяной.
Возле печи кто-то заботливо оставил деревянную миску, в которой лениво пузырилось тесто. Мука рассыпана по столу. На полке стояли банки с надписями вроде: "Мята. Печальная." и "Чай временной памяти".
Стало немного не по себе.

Я встала, споткнулась о половик, схватилась за стол. Дверь была приоткрыта. За ней — туман, в котором виднелись смутные силуэты. Однажды я так выглядывала из квартиры в хрущёвке после смены, когда неделя с температурой плавно переходила в ПМС.
Та же безысходность.
Только теперь, похоже, без квартиры.

На столе лежала записка. Бумага старая, чернила бурые.

“Просто пеки. Он сам найдёт тебя.”

Ага. Спасибо за инструкции. Очень подробно.

Я села. Прямо в муку.
Мне было страшно, больно, холодно, и я не знала, кто такой "он".
Но запах корицы был такой... живой. Тепло от печи — такое настоящее.
А тесто словно шептало: ну же, давай, руки помнят.

Я вздохнула, подняла рукава и пошла искать противень.

***

Печь тянула тепло, как сердце. Глубокое, спокойное, живое.
Я осторожно подошла ближе, прислушалась: ни скрежета, ни треска — только ровное дыхание огня.
Тесто в миске пускало пузырьки. Будто ждало. Или строило коварные планы. Кто знает, у магического дрожжевого теста могут быть амбиции.

— Ладно, — пробормотала я. — Может, это просто сон. Или бред. Или пробуждение после комы.
Пока не появился говорящий холодильник или кентавр из налоговой — можно жить. А если появится — попрошу разуться у входа.

Я попыталась вспомнить, как месили тесто в детстве. Бабушка — вся в муке, локтями в тазу, — приговаривала:
"Хлебу нужна душа. Без неё он не встанет".
Тогда я думала, это метафора. Сейчас — уже не уверена. Особенно после того, как миска с тестом буквальновздохнула.

Я поставила её на стол. Огляделась. Всё выглядело... подозрительно идеально.
Мука — свежая, просеянная. Яйца — в плетёной корзинке. Венчик — ровно тот, который я вечно теряла дома, и который однажды нашёлся под подушкой.
Словно кто-то прошерстил мой старый список покупок и решил: "Надо девочке помочь, она еле держится."

— Спасибо, — сказала я вслух. — Не знаю, кто ты. Но спасибо.
Если ты дух хлебопечения — прими мой ритуальный замес. Если ты маньяк из потустороннего IKEA — ну что ж, хотя бы уютно.

В ответ — тишина. Но мне показалось, что печь стала теплее. Или подмигнула. Или у меня уже галлюцинации.

Я замешивала тесто медленно. Руки вспоминали то, что разум забыл: движения, силу нажатия, ритм.
Это было странно приятно. Как будто я не просто месила — возвращалась.
Куда — не знала. Но внутри впервые за долгое время не было ни тревоги, ни боли.
Только мука под ногтями и ощущение, что в этом мире, по крайней мере, что-то поддаётся контролю.

Когда шар теста стал упругим и тёплым, я оставила его под полотенцем и села у окна.
За ним всё ещё плыл туман. Плотный, молочный, как суп из далёкого сна. В нём иногда мелькали силуэты. Слишком быстрые, чтобы разглядеть. Слишком нереальные, чтобы бояться.

— Ну что, мне тебя съесть? Или ты сама испечёшься? — устало пошутила я, глядя на печь.
Она негромко треснула. Почти одобрительно.

И тут — скрип.
Дверь.
Я вздрогнула.
Никто не заходил. Но она была открыта. Совсем чуть-чуть.

В проёме стояло нечто рыжее. Шерстяное. С глазами цвета осеннего чая.
Я моргнула.

— Здрасьте, — сказала лиса.
Голос был хрипловатый. Мужской. Удивлённо вежливый.
— Надеюсь, вы принимаете без записи?

Я замерла.
Потом медленно подошла к табурету и села обратно.
— Вы — лиса, — сообщила я на всякий случай.
— Ну, не носорог же, — заметила она. — Можно я зайду? Я... чую хлеб.

Я кивнула.
Лиса — среднего размера, хвост пушистый, усы в беспорядке — осторожно переступила порог. Пахла она дождём и дымом.

— Я обычно не разговариваю с... — начала я.
— Женщинами?
— Лисами.

— Всё бывает в первый раз, — философски заметила гостья и села у печки. — У вас тут хорошо. Тепло.
— Не моё.
— Не важно. Главное, что работает.

Пока я искала, чем бы её угостить, лиса молчала. Сидела ровно, как древний бог на пьедестале. Только хвост чуть дёргался.
Я поставила перед ней миску с водой. И — на всякий случай — старую булку, которую нашла в плетёной корзине.

— Осторожно, может оказаться магической, — предупредила я.
— Надеюсь, окажется, — вздохнула лиса и аккуратно надкусила.
Зажмурилась.
— Корка — хруст. Мякиш — утро. А вы не волшебница?

— Я? Нет. Я... не знаю, кто я. — Я уселась напротив. — Может, умерла. Может, сплю. А может, у меня инсульт.
— Инсульт не пахнет корицей, — отозвалась лиса. — Вы просто попали туда, где всё смешано. Между.
— Между чем и чем?
— Этим мы здесь и занимаемся. Пытаемся понять.

Мы замолчали. Печь пела себе под нос огненные мелодии.
Лиса доедала булку, как человек, давно не пробовавший хлеба с любовью.
А я смотрела на неё и думала:
если это сон, пусть не кончается.
если это смерть — то она пахнет вкуснее, чем я ожидала.

— Можно я останусь на ночь? — вдруг спросила она. — Здесь... не так одиноко.

— Остаться может каждый, кто говорит "спасибо", — сказала я, удивившись, откуда взялись эти слова.

Лиса кивнула, свернулась калачиком у лавки и тихо зарычала себе под нос:

— Спасибо.