Пение, или «Не вопрос, поорём вместе»

Орал Борис Алексеевич уже минут сорок. Его предали, теперь только мстить. И прощенья не просили, и компромисс не предлагали, осталось только вдохнуть ещё горячего летнего воздуха из форточки и орать. Борис орал за всё: за планы, за долгое отсутствие дождя, за невозможность выполнить данные парням обещания. Он ведь и верёвки купил, на свои, на сэкономленные, а можно было в Роблокс пару бластеров взять. Эх, трещинка в душе.
И, конечно, Боря орал просто так, для дискомфорта этих... на кухне. Нет, он, конечно, любил их, очень, но это так, в общем. А сегодня, сейчас, родители ущемляли его главное право, право на Лето. Они с парнями только начали сооружать планер, и тут такая новость, лучше бы зуб заболел или ещё чего. Ремонт в квартире, без него, и ссылка к бабушке. К бабушке, которую он, как говорят родители, видел в трёхлетнем возрасте. Невыносимо. Кто же такое помнит? Да и ехать к ней на месяц, в ссылку. Ни за что. Она, небось, всегда пахнет валерьянкой, как соседка баба Маша из пятой квартиры. А по ночам, наверное, храпит, как Денискин мопс Филька.
Ситуация была патовая, как в шахматах. На просунутый в дверь белый флаг, сотворённый из отцовской майки, выдал особенно злую и высокую трель, даже сам удивился. Скосив глаза, Боря посмотрел на стоящий на столе стакан: не треснет? Нет. Эх, и почему он не Джельсомино, ну или хотя бы этот противный певец, Касков, кажется. Что родители сдадутся, он не верил, учёные не сдаются. Всё, что оставалось ему как честному человеку, — держать оборону своего лета посередине комнаты на стуле. Не было времени даже накидать укрепления из диванных подушек и подпереть чем-нибудь дверь.
Его противники в лице родителей и хозяев этой звонкой квартиры готовились к финальному наступлению и обсуждали будущее общего квартирного мира. В том, что будет мир, не сомневалась лишь Генерал родительских войск — Мать. Мысли были разные, но все сплошь хаос и раздрай с пуделями, не серьёзно и алогично. Весь день напоминал цветастую круговерть в стиральной машине. Оставалась надежда на высшие силы, но и те запаздывали.
— Почти час орёт, на олимпийское золото идём. Слушай, Дина, а может, пригрозить, что из авиамодельного заберём и в театральный оформим? — предложил Отец.
Генерал раскладывала варенье по розеткам, ставила цветы в вазу, а от поступившего предложения вздрогнула и чуть пролила воды на скатерть. К приходу подкрепления всё должно быть выполнено.
— Одумайся. Это ты сыну и товарищу угрожать собрался? — спросила она, промакивая синей губкой пролитое. — Он тебе в футбол откажет, и в помощи в гараже вашем, выкусишь и обляпаешься.
Отец на это кивнул, густо помрачнел и сдулся, угроза была реальной. Гонять мяч по субботам интерес был обоюдный, как коромысло.
— Да и вообще, подло это даже предлагать. Но как объяснить ему этот вечный квартирный вопрос? Ну не поместимся мы в одной комнате пока ремонт будет, я так точно с ума сойду. Чёртов ремонт. Ну когда его начинать, как не в июле, тормозит он эволюцию, хотя должен наоборот. А обои вы с Афанасием сами не поклеите, не уговаривай. И я не могу поехать с Борькой. Как он не хочет понять... Руки убери и отставь панику, возьми себя в руки. Тьфу я уже каламбурирую от этого гимна независимости и непонятливости.
И раздался глас небесный, трель советского звонка. Подкрепление прибыло, личный состав прибежал, открыл дверь, стоит и улыбается. Явление Людмилы Владимировны внушало уважение и трепет, хотелось дать залп. Но из пушек в квартире были только хлопушки, да и метаться было бы некрасиво. Как рассказывал потом Алексей, Динкина мама вошла тихо и внушительно, как простая яхта Абрамовича в порт в Бодруме.
— Добрый день, здравствуйте.
Вопреки всем морским традициям, буксир плелся сзади, мелко семеня и пованивая, он тащил пару пакетов. Сосед Палыч, пьяница и дружелюбный сектант, главная тема разговоров пенсионерок во дворе. На невысказанный вопрос сопровождающий отвёл нетрезвые глаза, опустил пакеты на пол, пробормотал застенчиво «Будущее пришло» и икнув, сбежал на лифте.
— Здравствуй, Диночка. Здравствуй, Лёша. Возьми, пожалуйста, зелёный пакет, там твои графики и ещё какие-то бумаги, будь аккуратен, они чуть влажные. Сам понимаешь. Твои милые коллеги мне их прямо в аэропорт привезли, — она передала взбодрившемуся сверх меры зятю пакет.
Алексей, обретя давно ожидаемое, мгновенно впал в священный транс научных размышлений, отчего стал похож на перевозбуждённого суслика. Этот грызун учёный развернулся и пошёл, на ходу вчитываясь, в сторону родительской комнаты, по совместительству — его выездной лаборатории. Не выходя из научного восторга, он весьма смачно впечатался лбом в открытую дверь. Оглядев препятствие, Алексей сказал загадочное «Ага» и окончательно ретировался.
— Через пять минут пьём чай, — крикнула ему в спину Дина. Но через секунду тщетного ожидания резюмировала: — Кажется, мы его потеряли. Разувайся, Мама, пойдём на кухню, не дадим пирогу остыть.
В следующую секунду без стеснения подслушивавший и украдкой подсматривающий Борька осознал, что орудие молчит, всем комфортно, и скоро будут есть пирог, и зазвучал вновь. Испугавшись прибывшей, боец выдал высокий и весьма чистый звук. Неподалёку испугано заорала спящая до того на ветке ворона.
Людмила Владимировна начала было снимать свои туфли, но, услышав голос вновь зазвучавшего внука, замерла, отчего стала похожа на Мегатрона в момент трансформации.
— Дискант. И хорошо поёт, кстати, почти чисто.
— Мам, ну что ты говоришь? Какое поёт? Это его пение — бойкот нам. Уже битый час орёт как койот.
— Не вопрос, поорём вместе, — отрезала Людмила Владимировна, подходя к двери внука. — Плач человека или смех — это всё пение. Смотри шире, девочка. Иди на кухню, доча. А я сейчас, тоже спою, и приду.
Простучав по двери в детскую, задорную дробь, Людмила Владимировна вошла и сходу остановила вокализ внука своей песней:
— Доброе утро, последний герой,
Доброе утро тебе и таким, как ты.
Доброе утро, последний герой,
Здравствуй, последний герой.
Онемевший от удивления Внук только и смог спросить охрипшим голосом:
— А откуда вы Цоя знаете?
— А ты откуда? — парировала Бабушка.
— Мне Мама по утрам поёт, что бы я, наконец, встал и в школу пошёл, — засмущался Борис.
— Вот именно, а я эту песню твоей маме тоже пела, когда она в школу собиралась, да и в институт тоже. Так что это у нас утренняя семейная песня получается. Ты, я услышала, поёшь, хороший у тебя голос, сильный и чистый, хотя уже подустал.
Борька насупился: издевается, а она только начала ему нравится.
— Протестуешь, так?
Внук, окончательно смутившись, поник головой и буркнул:
— Пришлось.
— Ну ты это зря, по-другому никак не пробовал?
Борис лишь плечами пожал, что тут говорить, у десятилетних маловато возможностей для диалога. Борюсь с тиранией, как могу.
— Похоже, у тебя талант, а если управляешь талантом, управляешь своим будущим, — увещевала прибывшая. — С непривычки столько голосить... Устаёшь, как при марафоне, ты, кажется, аж вспотел немного?
И это была чистая правда. Певец вспотел, и был противен себе ужасно. До раковины не дойти, а левый глаз уже щипало, и сильно. Он потер его тыльной стороной ладони и скривился. Заметив этот конфузливый момент, Людмила Владимировна извлекла из сумочки влажную салфетку и протянула её внуку.
— Я пока до вас ехала, объявление видела. Сегодня Шинник с ветеранами Спартака играет, айда? Ну её, эту войну, сделаем перерыв, Борис? Сбежим, индеец?
Борька был взят и покорён, как Измаил. Такого он не ожидал. Глаза парня заблестели, улыбка была свидетельством падения последней захудалой стены обороны. Он стал похож на маленькую куницу, отметила про себя Людмила Владимировна.
— А с Мамой и Папой как? — спросил внук.
— Не вопрос, — ответила, улыбнувшись, бабушка. — План такой: выходим молча, спускаемся на лифте и от подъезда звоним Лёше. Вырвем его из болота тех данных, что я ему привезла. Он удивляется, ужасается, соображает и бежит за нами, попутно захватывая потоком воздуха твою маму. Переговоры о мире... — Бабушка сделала паузу. — Ну, если будут нужны переговоры, продолжим после стадиона. Если надо будет. Как тебе?
— Идёт, — ответил счастливый внук .
И только когда они шли уже со стадиона и лопали мороженое, Боре пришло в голову, что он, кстати, и не знает, а, собственно, где бабушка живёт.
— А как город называется, где вы живёте?
— Ташлинск, — ответила бабушка.
Борис остолбенел:
— Серьёзно?
— Да, — ответила Людмила Владимировна. — А что, боишься, или не интересно?
— Обижаете, не вопрос, — поддел он бабушку.
Сказал, и клещом уцепился за её руку.