Пепел

Пролог

Тишина после смены — самая оглушительная. Она не наполнена отсутствием звука, а выдавлена, вытеснена гулом, который навсегда поселился в костях. Гул пресса. Ритмичный, железный вздох конвейера. Сухой треск сварочных дуг, похожий на статику мертвой вселенной.

Алексей стоял у проходной, курил, глядя, как снег, падая в желтый свет фонарей, превращается в грязную жижу под ногами. Он чувствовал этот гул кожей, зубами, задней стенкой черепа. Он был его частью. Частью механизма. Винтиком, который затянули восемь лет назад, и с тех пор он лишь нагревался от трения и постепенно истирался.

В кармане куртки лежал телефон. Обои — фото Кати, дочки. Ей пять. Она смеется, два передних зуба сменились, улыбка стала взрослой, чужой. Он пропустил тот момент, когда это случилось. Он был на сверхурочной, потому что нужны были деньги на новый зимний комбинезон.

Он затянулся, и дым смешался с паром от дыхания. Откуда-то из глубины территории завода донесся звук падающего металла — глухой, тоскливый удар, словно где-то в чреве машинного Левиафана оторвалась и рухнула деталь.

«И так до пенсии, — беззвучно проговорил Алексей. — Каждый день. Гул. Конвейер. Снег. Комбинезон. Счет за ЖКХ».

Он посмотрел на свои руки. Шрамы от окалины, въевшаяся в поры машинная смазка, которую не отмыть. Руки, которые ничего не создавали. Они лишь обслуживали процесс. Руки-инструменты.

В голове, поверх гула, заиграла навязчивая мелодия — обрывок песни из рекламы, которую он слышал утром. Его мысли больше не принадлежали ему. Они были сотканы из заводского шума, чужих мелодий и бесконечного, утомительного списка «надо».

Он швырнул окурок в лужу. Она на миг зашипела. Алексей повернулся и пошел к автобусной остановке, растворяясь в толпе таких же, как он, — людей в одинаковой спецодежде, с одинаково уставшими, пустыми лицами. Людей, которые были деталями. Людей без будущего, только с бесконечным, цикличным настоящим.

В этот момент, сам того не зная, он уже сделал выбор. Не героический, не осознанный. Это было тихое, почти биологическое решение организма, задыхающегося под прессом. Решение найти край. Любой край. Обрыв, с которого можно шагнуть, чтобы наконец-то услышать не гул, а тишину. Или грохот. Но другой. Свой.

Глава 1. Усталость

Квартира пахла детством и безнадежностью. Запах тушеной капусты со вчерашней сосиской, детского мыла «Аленка» и старого паркета, втоптавшего в себя десятилетия быта. Алексей снял куртку, повесил, стараясь не шуметь. Из-за двери в комнату доносился ровный, знакомый голос мультяшного енота. Катя смотрела мультики.

На кухне, спиной к нему, стояла Аня. Она резала лук. Плечи были напряжены, движения резкие, рубящие.
— Пришел, — сказала она, не оборачиваясь. Это не было приветствием. Это была констатация.
— Да, — ответил Алексей. Помолчал. — Тяжелый день. Пресс встал, три часа чинили.
— У всех тяжелые дни, — парировала Аня. — У Кати сопли, с садика принесла. Мне пришлось отпрашиваться, вести ее к врачу. Очередь три часа.

Упрек висел в воздухе, густой, как запах лука. Он не был адресован прямо ему, но предназначался именно ему. Потому что он «чинил пресс». Потому что он не мог отпроситься. Потому что его «тяжелый день» не отменял ее день.

Он сел за стол, покрытый клеенкой с выцветшими ромашками.
— Что врач сказал?
— ОРВИ. Стандартно. Капать, пить, ингаляции. — Аня наконец повернулась. Лицо было красивым и усталым. Усталость лежала в морщинках вокруг глаз, в легком опущении уголков губ. Ей было всего двадцать семь, но в этот вечер она выглядела на все тридцать пять. — Деньги на лекарства есть?

Алексей молча достал из кармана смятые купюры, отдал половину. Аня пересчитала, кивнула, спрятала в баночку на полке.
— На коммуналку надо к пятнице. На пять тысяч больше, чем в прошлом месяце. За отопление.
— Хорошо, — сказал Алексей, хотя это было нехорошо. Это было невозможно. Значит, снова просить аванс у мастера. Мастер будет ворчать, но даст. И затянет очередную удавку зависимости еще на один виток.

Он пошел в комнату. Катя сидела перед телевизором, закутавшись в плед, сосущая конфету.
— Пап, — безразлично бросила она, не отрывая глаз от экрана.
Сердце Алексей кольнуло. Раньше она с визгом бросалась ему на шею. Теперь — «пап». Как констатация факта. Он стал частью интерьера. Предметом, который появляется вечером, пахнет заводом и молча ужинает.

Он присел на край дивана, потрепал ее по волосам.
— Как садик?
— Нормально.
— Что делали?
— Рисовали.
— Что нарисовала?
— Домик.
— Красивый?
— Нормальный.

Диалог иссяк. Алексей смотрел на экран, где яркие звери бежали куда-то, пели песни о дружбе. Он не понимал их слов. Он слышал только фальшивый, оглушительный оптимизм, который был оскорбителен здесь, в этой комнате, пахнущей болезнью и бедностью.

За ужином ели ту самую капусту. Молча. Звучали только ложки да телевизор из комнаты. Алексей ловил на себе взгляд Ани. В ее глазах он читал не ненависть, не любовь. Он читал разочарование. Разочарование в той жизни, которую они строили вместе. В нем. В будущем, которое упорно не хотело становиться светлее.

«А ведь когда-то было иначе, — думал Алексей, глотая безвкусную теплую массу. — Были разговоры до утра. Были планы. Хотели ребенка. Считали, что вот, еще немного, и все наладится. Купим машину. Поедем к морю».

Море так и осталось картинкой на экране старого компьютера. Машиной стал развалюшный автобус №14. Ребенок был, а радость куда-то растворилась в памперсах, криках по ночам, вечных недосыпах и этих вот ужинах в тишине.

Аня внезапно сказала, не глядя на него:
— Марьянова, с бухгалтерии, знаешь? Ее муж уехал.
— Куда уехал? — автоматически спросил Алексей.
— Вахтой. На север. Нефть. Присылает в три раза больше, чем тут получал.
— Надолго?
— На год контракт.
— А она одна с двумя детьми?
— Ну да. Зато, говорит, через год на первый взнос по ипотеке накопят. И машину.

Аня отложила ложку. Помолчала. Этот простой жест был страшнее истерики. В тишине прозвучал вопрос, который она не задала, но который висел над столом, как нож: «А ты что?»

Алексей ничего не ответил. Что он мог ответить? Что он не инженер, не геолог? Что он — слесарь-ремонтник шестого разряда, который никому не нужен на севере? Что его единственный навык — оживлять дряхлые советские прессы, которые вот-вот развалятся окончательно?

Он встал, отнес тарелку в раковину.
— Я пойду, воздухом подышу.
Аня лишь кивнула, уже уставившись в свой телефон, листая ленту соцсети, где жизнь других людей была такой яркой, такой правильной.

Он вышел на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Внизу, в квадратах дворов, горели окна. В каждом — своя драма, своя усталость, свое молчание. Город был похож на гигантский, плохо обслуживаемый механизм, в котором они все были шестеренками. Шестеренки скрипели, истирались, но механизм, производивший что-то невидимое и ненужное им самим, продолжал работать.

Алексей посмотрел на свои руки, опершиеся о грязный, обледеневший парапет. Руки, которые ничего не решали. Которые только подчинялись.

И тогда, сквозь привычный гул в ушах, к нему прорвался другой звук. Далекий, но отчетливый. Это был не заводской грохот. Это был призыв. Призыв к простоте. Там, где-то далеко, шла война. Война — это ужасно, это знал каждый. Но на войне, как ему вдруг показалось, все должно быть просто. Есть враг. Есть ты. Есть приказ. Есть передовая. Там нет этой душащей, безысходной обыденности. Там есть край. Там можно быть не винтиком, а человеком с винтовкой. Солдатом. Защитником. Кем-то значимым.

Он представил не взрывы и кровь. Он представил тишину после боя. Тишину, которую заслужил. Которая будет принадлежать только ему. А не эту, навязанную, полную гула бездействия.

В кармане завибрировал телефон. Рекламное сообщение от банка: «Кредит на любые цели! Решение за 5 минут!»

Алексей выключил экран. Посмотрел на черное небо. В голове, четко и ясно, сформировалась мысль, от которой стало и страшно, и спокойно.

«Я не могу больше так».

Это была не мысль о войне. Пока нет. Это была мысль о бегстве. Любой ценой.