Пепел

Сознание возвращалось не плавно, а ударом — будто кто-то воткнул оголенный провод прямо в затылок, и тело выгнулось дугой, пытаясь сбросить напряжение.

Я открыл глаза.

Потолок был деревянным, темным, с пятнами плесени по углам. Сквозь щель между досками пробивалась полоса холодного света — значит, утро. Значит, я все еще здесь.

Где — здесь?

Память подгружалась медленно, с ошибками. Чужие файлы, чужой жесткий диск, чужой пароль. Информация приходила обрывками, сектора глючили, и мне приходилось собирать картинку по фрагментам, как рассыпанный мозаичный пол.

Тело было не моим.

Слишком легкое. Слишком короткое. Суставы находились не там, где я привык их чувствовать, центр тяжести сместился на три сантиметра вниз. Грудная клетка оказалась узкой, как у подростка, а мышцы — жидкими, неспособными держать удар.

Потому что это тело подростка.

Я сел, опираясь на локоть. Голова взорвалась болью — четкая локализация в правом полушарии, височная доля. Я прижал пальцы к виску и нащупал опухоль. Гематома. Горячая, пульсирующая. Свежая. Час, может быть, два.

— Очухался, урод?

Голос пришел слева.

Я повернул голову — медленно, потому что вестибулярный аппарат работал на пределе и любые резкие движения грозили тошнотой.

У двери стоял парень. Лет восемнадцать, тяжелая челюсть, плечи шире дверного проема. Камзол добротный, сапоги с медными пряжками. Сын хозяина. Или старший брат. Или просто тот, кто привык бить первым и никогда не получать сдачи.

Игнат.

Память чужого тела услужливо подставила имя. Без запроса, без контекста — просто всплыло, как иконка на рабочем столе.

Двоюродный брат. Бьет с детства. Привык, что не дают сдачи.

Я молчал.

Я оценивал.

Дистанция — три метра. Скорость сближения — полторы секунды до контакта, если он рванет сразу. Вес на пятках — значит, толчок назад будет медленным. Подбородок открыт. Пряжка медная, мягкая — можно содрать кожу, если бить ребром ладони.

Связки не выдержат.

Я посмотрел на свои руки.

Кисти были тонкими, почти прозрачными, пальцы в чернильных пятнах. Ногти обкусаны до мяса — нервная привычка. Не моя. Его.

Прежнего владельца.

На левом запястье темнел старый шрам, похожий на ожог.

Он умер вчера. От этого удара.

Память подгрузила последний файл. Удар ногой в солнечное сплетение. Падение на спину. Затылком об угол стола. Темнота.

Встал уже я.

Тот, кто помнил гиперзвук и термодинамику.

— Я с тобой разговариваю, ноль.

Игнат подошел вплотную. Навис надо мной, загораживая свет.

От него пахло потом, табаком и уверенностью в безнаказанности.

— Дар у тебя отняли, — сказал он, растягивая слова.
— Титул отберут через месяц. Отца твоего нет, денег нет, будущего нет. Ты никто. Ты пустое место.

Он пнул ножку кровати, и та жалобно скрежетнула по полу.

— Даже встать на ноги не можешь, как человек.

Я молчал.

Я слушал не его — себя.

Сердце билось с частотой восемьдесят два удара в минуту. Дыхание — шестнадцать циклов. Зрачки сужены — реакция на боль, но не на страх.

Страха нет.

Ноль по шкале от одного до десяти.

Это было странно. Я должен был бояться. Тело слабое, враг сильнее, ситуация безвыходная. Но нейромедиаторы упрямо отказывались вырабатывать панику, и в этой тишине, в этом вакууме страха, во мне поднялось что-то другое.

Сухое, холодное раздражение.

Я умер на стенде.

Вытаскивал стажеров из огня.

Трое погибли. Двоих я успел оттащить.

Я заплатил за второй шанс своей смертью.

А этот мальчик, который никогда не держал в руках ничего тяжелее ложки, сейчас говорит мне, что я — пустое место?

Я поднял глаза.

Игнат осекся.

Потому что я смотрел не как побитый подросток, прикидывающий, куда бежать. Я смотрел как старший инженер проекта «Гиперзвук-М», который привык оценивать риски и находить решения в условиях, когда каждая секунда стоит три человеческие жизни и миллион рублей.

— У тебя пряжка болтается, — сказал я.

Голос сел. Связки атрофировались за время, пока это тело лежало без сознания, и слова вышли хриплыми, почти беззвучными.

Но он услышал.

— Что?

— На правом сапоге. Второе отверстие изношено. Смещение — три миллиметра. Через месяц отвалится.

Он посмотрел вниз.

Растерянно. Как будто я ударил его по лицу, а не сообщил дефект крепежа.

Я встал.

Без опоры на руки. Без рывка. Я просто перераспределил вес, минимально нагружая травмированные мышцы пресса, и через три секунды уже стоял, глядя ему в подбородок.

— Ты…

Он шагнул назад.

Не от страха — от неожиданности. Жертва не имела права вставать.

— Дуэль.

— Что?

— Я вызываю тебя. Дуэль. Сегодня, через час, во дворе. Оружие — любое, кроме огнестрела.

Он смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Ты… ноль. У тебя нет дара. Ты не выйдешь против мага.

— Выйду.

— Я сожгу тебя.

В его голосе проступила неуверенность. Он пытался прикрыть ее агрессией, но я слышал.

— Я, может, академию не кончал, но против бездарного кретина…

— Сожжешь — значит сожжешь, — перебил я.
— Ты же этого хотел? Не просто пнуть — уничтожить. Вот шанс.

Он молчал.

Он привык к крику. К слезам. К мольбам. К тихому, ровному голосу, раскладывающему его жизнь на секунды и миллиметры, он не был готов.

— Через час. Или отказываешься?

— Не отказываюсь!

— Тогда выйди. Мне нужно одеться.

Он вышел.

Дверь захлопнулась. Щеколда звякнула.

Я постоял секунду. Прислушался. Шаги затихали в конце коридора.

Я вышел.

В коридоре никого. Игнат уже спускался во двор. Я видел его спину, разворот плеч, уверенную походку — и болтающуюся на правом сапоге пряжку.

Три метра. Два. Один.

Я нагнулся.

Пальцы легли на штифт. Холодная медь. Изношенная кожа. Я надавил, провернул, потянул.

Щелчок.

Пряжка осталась у меня в ладони.

Игнат не обернулся.

Я вернулся в комнату. Закрыл дверь. Разжал пальцы.

Пряжка лежала на ладони — холодная, тяжелая, с острым краем язычка.

Я снял ее за восемь секунд. Штифт держался на честном слове, кожа вокруг отверстия истончилась до пергаментной прозрачности. Еще неделя — и пряжка упала бы сама.

У меня не было недели.

У меня было пятьдесят минут.

Я осмотрел комнату. Кровать, стол, стул, подсвечник. В углу — сундук с одеждой. Под кроватью — ночной горшок. У двери — старый, прогоревший котел, приспособленный под таз для мытья ног.

Бедно.

Даже для обедневшего дворянина — слишком бедно. Значит, либо обворовали, либо это не комната наследника.

Память чужого тела подтвердила второе.

Я поднял котел. Перевернул. Внутренняя стенка — черная, в накипи. Но на дне, у самого края, блестело серебро.

Алюминий. Дешевый, мягкий, горючий.

Я достал нож. Начал скоблить.

Стружка сыпалась на газетный лист — легкая, серебристая, похожая на рыбью чешую.

Я перевел взгляд на поясной ремень. Кожа, латунная бляха. Бесполезно.

Сапоги. Без пряжек. Обувь на шнуровке, шнуры льняные, прочные.

Я снял один шнур. Разрезал ножницами на три части. Сплел в косичку.

Основа готова.

Теперь нужен наполнитель.

Я открыл сундук. Рубахи, штаны, один камзол — поношенный, штопаный, но чистый. На дне лежал старый шерстяной платок, выцветший до серости, с обтрепанной бахромой по краям.

Я вытащил платок. Разорвал на полосы. Обмотал вокруг сплетенного шнура, утрамбовывая волокна, создавая плотный, упругий сердечник.

Магний.

Я помнил это тело. Помнил, как четырнадцатилетний Вал тайком от отца ставил опыты — смешивал серу с селитрой, строгал цинк, выпаривал щелочи из золы. Отец узнал, выпорол и заставил сжечь все записи.

Но не все сожгли.

Я залез под кровать. Нашарил отставшую доску. Пальцы чужого тела помнили тайник — он сам, четырнадцатилетний, вырезал его старым ножом, пряча от отца свои запрещенные сокровища.

В тайнике лежали: коробок спичек — полный, обломок магниевой стружки — грамма полтора, выменянный у кузнеца на починку часов, аптечный пузырек и медная пластина с выцарапанными формулами.

Формулы были детскими. Ошибочными. Местами — откровенный бред.

Но магний был настоящим.

Я взял стружку. Крошечный кусочек, на ладони почти не чувствовался. Он горел ярко, почти белым, температура — выше двух тысяч.

Я смешал магний с порошком из старого аптечного пузырька — перманганат, выпрошенный у монастырского лекаря еще при отце.

Добавил алюминиевую пудру.

Этого хватит.

Я завернул магний в обрывок платка, вложил в сердцевину фитиля, зажал пальцами, проверяя плотность. Для страховки использовал тонкую полоску бересты как внешний фитиль.

Горсть земли из цветочного горшка — внутрь, для массы.

Я работал быстро, без лишних движений. Руки делали то, что приказывал мозг, и впервые за полчаса я почувствовал не раздражение, а глухое удовлетворение.

Инженерные проблемы требуют инженерных решений.

У меня нет оружия — я сделаю оружие.

У меня нет времени — я использую его с максимальным КПД.

У меня нет союзников — мне никто не нужен.

Я закончил за десять минут до выхода.

На столе лежал предмет, похожий на увесистый кожаный кисет с торчащим плетеным хвостиком фитиля.

Я взял его в руку. Взвесил.

Грамм триста. Достаточно, чтобы создать направленный выброс. Радиус поражения — полметра. В лицо — ожог третьей степени. В глаза — слепота. На одежду — загорится.

Термитный цилиндр. Примитивный. Одноразовый.

Я посмотрел на пальцы.

Они не дрожали.

В прошлой жизни я не применял оружие против людей. Только расчеты. Только модели. Только стенды.

Теперь будет по-настоящему.

Страха не было.

Только холодное, чистое любопытство.

Сработает или нет?

Во дворе собрались все.

Я насчитал пятнадцать человек — мужчины, женщины, подростки. Дворня, дальние родственники, пара соседей, прибежавших на слухи. Все ждали зрелища.

Игнат стоял в центре импровизированного круга. Без камзола, в одной рубахе, рукава закатаны до локтей. На правой руке — медный браслет, тускло мерцающий в утреннем свете.

Артефакт. Накопитель. Минимум три плетения: активация, фокусировка, выброс.

Я смотрел на магию впервые.

И не видел ничего.

Ни свечения, ни искр, ни силовых линий. Просто медный ободок на запястье самоуверенного мальчишки, который никогда не знал настоящей боли.

Значит, магия здесь — не визуальный эффект. Или я просто не способен ее видеть.

Я вышел в круг.

Кто-то хохотнул. Кто-то присвистнул. Игнат ухмыльнулся — шире, уверенней, возвращая контроль над ситуацией.

— Оружие, — потребовал распорядитель.

Я разжал ладонь.

Самодельный цилиндр лежал на ней, как дохлая крыса — серый, бесформенный, жалкий.

Смех стал громче.

— Этим собрался воевать? — Игнат покачал головой.
— Ладно. Я не зверь. Убью быстро.

Он поднял руку с браслетом.

Я смотрел на браслет.

Принцип действия — нагрев воздуха до точки ионизации. Фокусировка — линзовая, судя по огранке камня. Время активации — полсекунды от импульса до выброса.

У меня есть полсекунды.

— Начинайте, — сказал распорядитель.

Он шагнул вперед, поднимая руку. Я шагнул навстречу, пряча цилиндр за спиной.

— Сгори, — выдохнул он.

Браслет вспыхнул.

Я не видел пламени. Я видел только движение мышц его предплечья, угол запястья, направление взгляда. Я нырнул влево, уходя с линии атаки, и одновременно метнул цилиндр не в лицо — в грудь.

Цилиндр ударил его в солнечное сплетение и взорвался белым.

Он закричал.

Термитная смесь вжигалась в ткань рубахи, прожигала кожу, оставляя на груди черный, обугленный след. Магниевая вспышка ослепила его на секунду — и в эту секунду я ударил.

Кулак в челюсть. Колено в пах. Локоть в переносицу.

Три удара. Три секунды.

Он осел на землю, хватая ртом воздух, и смотрел на меня снизу вверх с таким выражением, будто я нарушил не закон дуэли, а закон природы.

Тишина.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Пальцы обожжены, кожа на подушечках вздулась волдырями.

Я не чувствовал боли.

Только шум в ушах.

И холодное, чистое удовольствие.

Он лежит. Я стою. Он проиграл. Я выиграл.

Это чувство было мне почти незнакомо. В прошлой жизни победы приходили на экранах мониторов — сухие строки отчетов, цифры, графики. «Цель поражена». «Испытание успешно». Без крови, без запаха, без этого ощущения — здесь и сейчас.

Здесь цель дышала ртом, хрипела и смотрела на меня с ужасом.

Приятно.

Я зафиксировал это ощущение, как фиксируют новую формулу. Убрал во внутренний карман.

Пригодится.

— Это… это не магия, — выдохнул кто-то из толпы.

— Это химия, — сказал я.

Игнат лежал в пыли. Рубаха на груди обуглилась, кожа под ней — красная, пузырящаяся. Он смотрел на свои руки, на браслет — потухший, темный — и все еще не понимал.

Как?

А потом кто-то хрюкнул.

Конюх. Мужик лет сорока, с кривыми пальцами и вечно масляной рубахой. Он стоял в первом ряду, сжимал шапку в кулаке — и трясся.

— Горит, — выдохнул он.
— Гори-ит, сука…

И зашелся свистящим, беззвучным смехом.

Кто-то рядом всхлипнул — то ли тоже смеялся, то ли пытался не дышать. Через секунду ржала уже половина двора.

Бабы утирали слезы фартуками.

Игнат не двигался.

Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Грудь вздымалась рывками. Он пытался не плакать.

И не мог.

Я сунул руку в карман.

Вытащил пряжку. Держал на раскрытой ладони, чтобы все видели. Медь тускло блестела на утреннем солнце.

— Помнишь пряжку?

Он дернулся. Узнал.

Я разжал пальцы. Медь звякнула о булыжник рядом с его лицом.

— Я же говорил: отвалится.

Он смотрел на пряжку. На пустой ремешок своего сапога. На меня.

Сзади кто-то ахнул.

— Гляди, у него сапог без пряжки!

— Это Воронцов снял, я видел! Он еще когда выходил, нагнулся…

— Тихо ты, химия это…

— Какая химия, я своими глазами!

Я выпрямился.

Смех гнал меня в спину, перекатывался волнами, взрывался новыми всплесками каждый раз, когда кто-то пересказывал соседу, как именно Игнат загорелся и чья пряжка звякнула о булыжник.

— Пряжкой! Представляешь, обычной пряжкой!

— А говорили — ноль…

— Какой ноль, ты видел, как он движется?

Я не оборачивался.

Но я слышал, как меняется тон их голосов.

Минуту назад я был «уродом», «пустым местом», «бездарью», над которой можно пошутить и пнуть. Сейчас они шепотом перебрасывались моим именем, как краденым серебром.

— Воронцов…

— Тот самый Воронцов?

— Да нет, старший умер, это младший…

— Какой к черту младший. Ты видел, что он сделал?

— С ума сойти…

Я шел к дому, и за моей спиной рождалась репутация.

С этого дня меня будут бояться.

Я не ускорил шаг. Не обернулся. Не подал виду, что вообще слышу.

Просто нес это знание внутри, как заряженный цилиндр.

Сработает.

В комнате я сел на пол.

Спина — к кровати, затылок — к холодной стене. Руки тряслись. Адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и странную, звенящую ясность.

Я смотрел на обожженные пальцы.

Когда я в последний раз плакал?

Кажется, на похоронах отца.

Тридцать четыре года назад.

Там, в прошлой жизни, отец умер от рака. Я сидел у его кровати, держал за руку и обещал, что закончу проект.

Я закончил. Через полгода.

Он не увидел.

Здесь у меня тоже есть отец.

Мертвый.

Я никогда его не знал.

Но он оставил мне имя. Долги. Эту каморку.

И что-то еще.

Я чувствовал это. Не память — след. Как будто в этом теле когда-то горел огонь, и пепел еще хранил тепло.

Дар, который не магия.

Знание, которое не купишь в гильдии.

Ключ к тому, чтобы ломать их правила.

Я не знал, что это. Не знал, где искать. Не знал, хватит ли мне времени.

Но я знал другое.

Система, которая выплюнула меня как бракованную деталь — будет пересобрана.

Двенадцать высших магов, решающих, кому жить, а кому — прозябать в пограничных деревнях — перестанут решать.

Империя, где сила передается по крови — устареет.

Я не герой. Я не злодей.

Я — инженер.

А инженеры не молятся на систему.

Инженеры её чинят.

…Или утилизируют.

— Спасибо, — сказал я в пустоту.

Голос сорвался. Громче, чем я планировал.

— Я попробую не опозорить.

За окном кричала птица.

Где-то плакал ребенок.

В доме напротив зажгли свет.

Я смотрел на свои руки. Обожженные пальцы. Чужие. Слабые.

Но они сделали оружие из мусора за час.

Что я сделаю за год?

Что я сделаю за десять лет?

Я сжал обожженную ладонь в кулак.

В комнате было темно.

Я не улыбался.

Я просто смотрел в потолок и слушал, как за стеной все еще смеются.

…Они пожалеют, что назвали меня пустым местом.