Пепел Бессмертия. Том 2

Утро началось не с барабана.

Сначала проснулся запах.

Тяжёлый, плотный, тёплый — человеческого сна, пота, сырого дерева и дешёвого мыла. Он стоял в комнате так, будто сам был живым существом, которое всю ночь лежало вместе с ними под низким потолком, а теперь медленно поднималось, расправляя невидимые плечи.

Хан Ло открыл глаза без рывка. Просто перестал притворяться, что спит.

Потолок был близко: сероватый, с потёками, с двумя тёмными линиями трещин, идущими от противоположных углов, как плохо сшитый шрам. Между трещинами — вбитый криво гвоздь, на котором кто то когда то, судя по более чистому кругу вокруг, вешал что то тяжёлое.

Он медленно повернул голову.

Ряд нижних коек. Ряд верхних. Ноги, свесившиеся где то сбоку, чужая рука, лежащая ладонью вниз на матрасе, уже приученная не откидываться так, чтобы кто то мог случайно наступить. Тёмные силуэты спящих. Кто то тихо посапывал, кто то лежал неподвижно, как бревно.

За зарешёченным окном — ещё почти полная тьма. Только самая тонкая, пока бестелесная, полоса серого там, где небо уже не ночь, но ещё и не утро.

Где то на другой койке кто то шепнул во сне, неразборчиво. Доска мягко скрипнула — тот, кто наверху, перевернулся на другой бок.

Хан Ло прислушался. Не ушами — привычкой.

Барак дышал. В этом дыхании он уже различал отдельные голоса: тяжёлый, уверенный храп где то слева, ближе к двери, — тот, кто чувствует себя достаточно безопасно, чтобы спать по настоящему; короткие, рваные вдохи прямо над ним — новичок, не привыкший к общим спальням; редкий свист через забитый нос у окна.

Он чуть шевельнул пальцами — проверил, не заломило ли ночью суставы. Плечи, спина, шея. Тело отвечало вяло, но без неожиданной боли. Матрац, каким бы тонким ни был, всё же был лучше голой доски на рабском острове.

«Второй день, — отметил он. — Первый на их земле прошёл. Этот — начнёт показывать, что именно они называют “путём”».

За дверью кто то прошёл — шаги по коридору, невидимый силуэт за тонкой стеной. Потом ещё. Потом — на миг тишина.

И удар.

Глухой, но разнёсшийся по всему бараку, как удар сердца по пустому телу.

Барабан.

Раз — пауза. Два — чуть короче. Третий — совсем близко ко второму, с коротким отголоском.

Не тревога. Не сбор. Новый, непривычный ритм — для тех, кто ещё не знал, что он значит.

Кто то на соседней койке дёрнулся, сел, сбивая одеяло. Кто то выругался сипло, ударившись головой о нижний край верхней полки.

— Что это? — негромко спросил один из новеньких, голосом ещё не проснувшимся до конца.

— Подъём, — отозвался кто то из старожилов, даже не открывая глаз. — Для младших внешних.

В тоне не было ни злости, ни сочувствия. Только будничность того, кто слышит этот барабан не первый день.

Доски по комнате заскрипели чаще. Кто то спрыгнул со своей койки на каменный пол, шлёпнув босыми пятками. Кто то торопливо натягивал штаны, запутавшись в штанине. Где то в дальнем углу послышался тонкий голос:

— Сейчас, сейчас, я уже…

Хан Ло сел.

Одеяло соскользнуло на колени. Воздух у пола был прохладнее, чем под матрацем, но не резкий, не тот, что обижает кожу, — просто напоминание: ночь ушла, хозяева этого места считают, что спать больше незачем.

Он опустил ноги на камень. Холод пробежал от пяток до колен, но быстро сменился терпимой свежестью. Тело, спасибо вчерашней вечерней практике, откликнулось без возмущения.

На верхней койке, прямо над ним, кто то тоже сел — так же без резкого рывка, только движение тени и лёгкий скрип.

— Жив? — раздался сверху тихий голос.

Тот самый — с прямой интонацией, без лишних изгибов. Парень, который вчера в повозке указывал на место и охладил слишком громкий язык одному из новеньких.

— Пока да, — ответил Хан Ло так же негромко.

— Тогда вставай, — сказал сосед без насмешки. — Вчера вечером сказали, что опоздавших будут считать любителями поспать вместо работы.

Он спрыгнул вниз одним скупым движением — явно не в первый раз — и уже в темноте нащупал свой мешок у изголовья.

Дверь распахнулась.

— Подъём! — громко, но без крика повторил голос из коридора. — Младшие внешние — через три десятка вдохов на площадке. Кто будет отлёживаться — побежит вместо завтрака.

В проёме показался худощавый парень в серо зелёной куртке с лотосом. На рукаве — без обводки, но всё равно ощутимо выше статус, чем у тех, кто вчера только держал новенькие дощечки.

Он окинул комнату беглым взглядом, отметил ещё лежащие силуэты и добавил, уже жёстче:

— Это не порт. Здесь вас уговаривать не станут.

И пошёл дальше по коридору, повторяя то же самое в других дверях.

“Вот тебе и секта”, — отметил про себя Хан Ло, вставая.

Мечты многих о чудесах упёрлись лбом в низкий потолок и общий барак.

Он видел на лицах многих вчера, когда они смотрели на террасы с травами и силуэты изящных зданий на гребне холмов: мечты о чистых комнатах, о заботливых наставниках, о еде, которая подаётся по расписанию. Сейчас эти мечты столкнулись с низким потолком, общими комнатами и чужими ступнями у самого лица.

Настоящее начало.

***

Площадка перед бараками быстро заполнялась.

Камень под босыми ногами был шершавым и прохладным. Воздух пах влажной землёй и ещё не до конца высохшими досками — за ночь стены бараков тянули в себя туман с террас. Где то дальше, за Травяным двором, уже начинало тянуть терпким, плотным запахом зелени, но сюда он доходил ещё только лёгким намёком.

Парней вывели справа от входа, девушек — слева. Колонны выстроились не идеально ровно, но достаточно, чтобы тот, кто смотрит сверху, видел: никто не разбежался.

Хан Ло стоял ближе к середине мужской группы. Слева от него переминался с ноги на ногу совсем ещё мальчишка, щурясь от серого света. Справа — тот самый парень с прямым взглядом, теперь уже в более собранном виде: волосы зачёсаны, лицо умыто до скрипа, мешок в руке аккуратно завязан.

Чуть позади, в одном из следующих рядов, он краем глаза заметил двоих, которых вчера видел только мельком в бараке: одного, который разговаривал шёпотом с соседями до поздней ночи, и другого, который больше слушал, чем говорил. Третий, с чуть круглым лицом и мягкими движениями, сейчас осторожно всматривался в старших, прикусывая губу.

Перед собравшимися остановился тот же старший, что вчера выводил их с повозок. Куртка сидела на нём так, как сидит всегда: на теле, привыкшем к нагрузкам. Лицо не было уставшим, но и не сияло радостью. Рабочее.

Рядом с ним — ещё двое учеников постарше. Один держал ящик, накрытый брезентом. Второй — аккуратную стопку свёрнутой ткани, перевязанной верёвкой.

— Встали? — спокойно спросил старший, даже не повышая голос.

Шорох постепенно затих. Кто то ещё шепнул на прощание соседу, кто то, наоборот, выпрямился, сунув руку за спину, будто на смотру.

— Хорошо, — кивнул он. — Сегодня вы увидите два простых, но важных для вас дела. Первое — то, что вы получите от секты сейчас. Второе — то, что вы можете получить дальше, если вам вообще есть ради чего шевелиться.

Он перевёл взгляд по рядам, не задерживаясь ни на ком надолго.

— Начнём с простого. — Он кивнул помощникам. — Покажите им.

Тот, что с ящиком, шагнул вперёд, опустил его на камень, откинул брезент.

Внутри — ровными рядами — лежали небольшие свёртки ткани и мешочки. Ткань, даже отсюда видно, была серо зелёной, с простроченным по краю швом. Мешочки — не из дорогой кожи, а из плотной, но грубой материи.

Второй помощник поднял с ящика один из свёртков повыше.

— Форма младшего внешнего, — громко, чтобы слышали и в последних рядах, произнёс он. — Не распускается, не рвётся от каждого чиха. От вас потребуется только следить, чтобы не превращать её в тряпьё от лени.

Лёгкая волна шёпота прошла по колоннам.

Для многих это был первый раз, когда на них надевали что то, кроме купленных на рынке кофтанов или нитяных рубах. Даже самый скромный сектовый крой был для них уже знаком особого, пусть и низшего, статуса.

— Вместе с формой, — продолжил помощник, подняв второй мешочек, — вы получите небольшой вступительный набор.

Он потряс мешок.

Внутри что то тихо, тяжело перекатилось — не монеты. Другой, тоньше, звук — как если бы соприкасались гладкие шарики.

— Здесь немного нашей внутренней валюты, — сказал старший уже сам, делая шаг вперёд, — и несколько простых пилюль для тела. Это то, что секта даёт каждому, кто решился перейти порог. Один раз.

Слово «валюта» чуть повисло в воздухе. Те, кто уже что то слышал от старших в бараке, кивнули. Остальные — переглянулись.

— Не надо сейчас задавать сотню вопросов, — он поднял ладонь, обрубая на полуслове чью то попытку крикнуть «сколько там» или «что за пилюли». — Об этом вам расскажут позже. Сейчас вам достаточно знать одно.

Он выдержал паузу, позволяя этой «одной вещи» набрать вес.

— Внутри секты есть то, что вы сможете получить только за эти шарики, — произнёс он. — Еда получше этой. Одежда получше этой. Сначала — это.

Он кивнул в сторону котлов, которые уже ждали ближе к Травяному двору — от них тянуло лёгким запахом крупы и лука.

— Потом — доступ к техникам, заданиям, жилью. Всё это — не бесплатно. Никогда.

Кто то сглотнул. Кто то тихо хмыкнул, будто ему только что подтвердили то, что он и так подозревал.

— Но, — добавил старший, — беспокоиться об этом будете не сейчас. Сейчас вам надо хотя бы прожить первые дни, не сойти с ума от новизны и не попасть под ноги тем, кто уже здесь давно.

Он махнул рукой помощникам:

— Раздача. Рядом с ящиками не толпиться. Подходите по рядам. Получили — отходите. Поняли?

— Да, старший! — откликнулись те, кто уже привык отвечать хором. Остальные просто промолчали.

Ряды начали медленно двигаться.

***

Когда очередь дошла до его ряда, Хан Ло стал ближе к краю, чтобы видеть, как именно это делается.

Каждому подходящему помощник называл имя — сверяясь с дощечкой, — и вручал:

— свёрток с формой;

— мешочек, чуть тяжёлый в ладони;

— маленькую коробочку с тремя четырьмя скупо разложенными пилюлями.

— Не открывать прямо здесь, — ворчал он, когда очередной новичок пытался развернуть ткань и рассмотреть вышивку. — Уронишь — сам будешь по камню шарики собирать.

Подошёл парень с прямым взглядом.

— Имя?

— Гао Чжэн.

— Гао… — помощник быстро пробежался по строкам, нашёл нужную, кивнул. — Держи. Не выкидывай. Тут не порт, вторую такую форму просто так не купишь.

Он взял свёрток и мешочек так, будто уже умеет обращаться с вещами, которых у него мало, но каждую он считает по настоящему своей. Поблагодарил коротким кивком и отошёл.

Следующим локтями в плечо подвинули того мягкого на вид паренька.

— Не толкайся, — пискнул тот, но тут же смолк, встретившись взглядом со старшим учеником. — Ян… Ян Шу.

— Вот. — Помощник сунул ему в руки всё то же. — Не тряси, здесь не базар.

Хан Ло заметил, как Ян Шу аккуратно прижал мешочек к груди, будто боялся, что тот растворится, если его отпустить.

— Имя? — прозвучало уже ему.

— Хан Ло.

Помощник снова скользнул по дощечке. На миг уголок его рта дёрнулся — возможно, он вспомнил вчерашнюю сцену с упавшим мешочком в порту, а может, просто отметил, что таких имён много.

— Есть, — сказал он. Положил на край ящика свёрток, сверху — мешочек, затем — маленькую коробочку. — Не роняй. Это твой первый и самый дешёвый подарок от секты.

«И самый дорогой по настоящей цене, которую ещё придётся заплатить», — спокойно отметил Хан Ло про себя, принимая вещи.

Мешочек был тяжёлым. Не так, как кошель с хорошими монетами, но достаточным, чтобы ладонь ощутила: внутри не один и не два шарика. На слух — плотное перекатывание мелких твёрдых шариков, когда он чуть наклонил руку.

Коробочка же почти ничего не весила. Пилюли в ней были тусклые, едва пахнущие смесью трав и чего то горького. Не высокого качества, но всё же лучше, чем варёная трава на рабском острове.

Он отошёл на шаг, освобождая место следующему.

Очередь текла дальше.

— Ма Лян.

— А а, — помощник поднял бровь, — язык у тебя вчера был быстрый, да?

— Быстрый язык — не худшее, что можно взять с собой в секту, старший, — без стеснения ответил тот, что стоял позади Хан Ло. Голос звучал так, будто он умеет превращать слова в монету. — Но мешочек я буду брать обеими руками, честно.

Кто то рядом фыркнул. Помощник хотел было что то сказать, но передумал, только сунул свёрток и мешочек в протянутые руки.

— Держи язык при себе, пока не узнаешь, у кого он длиннее.

— Постараюсь, старший, — поклонился Ма Лян и отступил, глаза его уже блестели — не только от мысли о силе, но и от того, что в руках впервые что то, с чем можно работать.

Когда все получили своё, старший снова вышел вперёд.

— Это — всё, что вы сегодня получите от нас, — сказал он. — Завтра, послезавтра и дальше будут другие дни: работа, вводные лекции, базовые практики. О том, что именно вы можете делать с тем, что вам выдали, расскажут отдельно.

Он перевёл взгляд на котлы, где уже дымилась утренняя похлёбка.

— Сейчас — еда. Потом — короткое знакомство с тем, что вас ждёт дальше.

Он чуть кивнул кому то позади.

— И запомните сразу. — Голос его стал жёстче. — Эта еда, — он указал подбородком на котлы, — для вас временная. Барачный рацион. Самый низкий уровень.

— А дальше что, нас вообще перестанут кормить? — не выдержал кто то из задних рядов.

Смех прокатился по площадке, нервный, но искренний.

Старший даже не повернулся к говорившему.

— Дальше, — сказал он, — те, кто не захочет или не сумеет двигаться, будут есть то же самое. Годы. А те, кто поймёт, что внутри этих стен всё покупается — от лучших мисок до лучших техник, — будут есть лучше. Мясо. Настоящие супы. Чай, от которого в голове проясняется, а не мутнеет.

Он посмотрел прямо на первый ряд.

— За внутреннюю валюту, — сказал он, слова падали, как небольшие камни, — которой у вас сейчас совсем немного. И которую вы ещё только будете учиться добывать.

Он улыбнулся — не зло, но и не по доброму.

— Ваше счастье в том, что пока вы — младшие внешние, вас не оставят голодными совсем. Ваше несчастье в том, что наслаждаться этим “милосердием” всю жизнь я вам не советую.

Он махнул рукой:

— Еда. Быстро, по рядам. Потом — не разбредаться.

***

Похлёбка оказалась именно такой, какой он ожидал.

Вода, чуть загущенная крупой. Несколько плавающих в толще кусочков чего то белёсого, что теоретически можно было назвать мясом. Лук, доведённый до состояния, когда он уже не хрустит, но ещё и не даёт настоящего вкуса.

Но она была горячей.

Пар поднимался от миски, обдавая лицо. Руки, державшие грубую керамику, согревались. Желудок, ещё пустой с ночи, отозвался благодарным сжатием.

Хан Ло сел на край низкой скамьи, держа миску так, чтобы её не могли случайно выбить, и сделал первый глоток.

Пресно. Но не отвратительно.

После лагеря рабов даже это можно было назвать пищей, а не тем, чем тебя заставляли поддерживать жизнь.

Рядом сел Ян Шу. Держал миску осторожно, обеими руками, боялся пролить.

— Не думал, что в секте таким кормят, — пробормотал он, не то жалуясь, не то просто констатируя.

С другой стороны к ним подсел Ма Лян, уже откусив кусок от лепёшки, которую выдали вприкуску к похлёбке. Лепёшка хрустнула так, как хрустит вчерашний хлеб.

— Это нас сейчас так кормят, — уверенно сказал он. — Потом, когда начнутся настоящие задания, будет по другому. Верно? — он повернул голову к стоящему неподалёку старшему ученику, тому, что только что раздавал.

Тот бросил на него взгляд, в котором смешались лёгкая досада и терпеливость человека, привыкшего к подобным вопросам.

— Верно, — сказал он. — Но “потом” само не наступит. Вы не дома у мамы.

— А… — Ян Шу замялся, — а как… то есть… как это работает, старший?

— Как что? — прищурился тот.

— Ну… — он сжал губы, собираясь с духом, — вы сказали: еда получше, одежда получше… за внутреннюю валюту. Мы… мы же ещё ничего не сделали. Нам… дадут её?

Старший усмехнулся краем рта.

— Вам уже дали, — напомнил он. — В мешочке. Это — вступительный. Чтобы вы не умерли от любопытства и не продали свою первую форму за две чужие похлёбки.

Хан Ло краем глаза заметил, как несколько человек невольно сжали свои мешочки под одеждой, будто боялись, что их сейчас попросят показать.

— Ещё, — продолжил старший, — у вас будут ежемесячные выдачи. Немного. Ровно столько, чтобы вы могли сказать: «секта о нас заботится» — и продолжать работать.

Он проговорил эту фразу так, будто цитирует чужой плакат.

— Остальное, — добавил он, — будете добывать заданиями. Но об этом — не у котла. Для этого есть люди, которые объяснят вам, как тут всё устроено. Моя забота — чтобы вы сейчас не дрались за миску. Ешьте.

Он развернулся и пошёл дальше вдоль ряда, пресекать зачатки толкотни у соседнего котла.

Ма Лян проводил его взглядом, потом склонился чуть ближе к своим.

— Слышали? — тихо сказал он. — «Ровно столько, чтобы вы могли сказать, что секта о вас заботится».

— И это тебя радует? — фыркнул кто то за их спиной. Это был парень с прямой спиной, которого помощник называл Гао Чжэном. — По моему, звучит как насмешка.

— Меня радует, что они не скрывают, — парировал Ма Лян. — Когда тебе прямо говорят: «мы тебе дадим чуть чуть, остальное сам» — это честнее, чем песни про вечную благодать.

Он повернул голову к Хан Ло:

— А ты что думаешь, старший Хан? — Он произнёс «старший» без реального уважения, но и без яда — скорее как признание того, что тот выглядит и ведёт себя не как обычный зелёный новичок.

— Думаю, что котёл сварили не ради нас, — ответил Хан Ло, не повышая голоса. — Ради того, чтобы мы дошли до места, где нам расскажут, что от нас хотят. Сытые слушают лучше, чем голодные.

Он сделал ещё один глоток, давая им время переварить не только похлёбку.

— И что, по твоему, они от нас хотят? — спросил Гао Чжэн уже без прежней жёсткости в голосе, больше с осторожным интересом.

— Чтобы мы работали, — просто сказал Хан Ло. — Как минимум. Как максимум — чтобы из нескольких десятков таких, как мы, вырастить пару тех, кто будет работать уже не только руками.

— И у них это получается? — вмешался Ян Шу.

— Если бы не получалось, — спокойно ответил он, — этой секты бы здесь не было.

Они на несколько вздохов замолчали, доедая.

***

К середине утра их снова собрали.

На этот раз — на другой площадке, чуть выше бараков. Там, где камень был не просто выровнен, а уложен почти без щелей. По краю площадки стояли несколько толстых брусьев и один настоящий, тяжёлый, свежеспиленный ствол дерева, уложенный на две подставки.

Над ними, на небольшом возвышении, снова стоял тот же старший. Но теперь рядом с ним — не просто ученики с ящиками, а один мужчина лет тридцати с лишним. Его куртка отличалась: на воротнике — двойная вышитая обводка, а на груди, помимо лотоса, — знак, означающий старшего по одному из отделов.

Лицо у него было не таким ровным, как у вчерашнего проверяющего на площади в порту: нос немного сбит, одна губа когда то, похоже, была порвана и потом плохо срослась. Человек, который не только пишет на дощечках.

Старший ученик сделал шаг вперёд:

— Это Дэн Шун, — сказал он. — Один из наших старших внешних, отвечающий за часть Травяного двора. И, что для вас сейчас важнее, — человек, который знает, как выглядят результаты тех, кто действительно трудится.

Он отступил в сторону.

Дэн Шун обвёл взглядом собравшихся. Глаза были прищурены от света, но прятать в них что то он не пытался.

— Вы хотите видеть чудеса? — спросил он прямо.

Шёпот прошёлся по рядам. Кто то не удержался и ответил вслух:

— А кто не хочет?

Смех, опять нервный, прокатился по колоннам.

Дэн Шун усмехнулся одними уголками губ.

— Чудес не будет, — сказал он. — Будет только то, что можно сделать руками, ногами.

Он легко спрыгнул с возвышения на камень — на мгновение мышцы под курткой обозначились, как верёвки под натянутой тканью, — и подошёл к лежащему на подставках стволу.

Ствол был толщиной с хорошее мужское бедро. Кора ещё не до конца подсохла, на солнце виднелись редкие капли сока.

— Такой, как этот, — сказал он, кладя ладонь на шершавую поверхность, — вчерашний вы с друзьями будете поднимать вчетвером. И обязательно уроните хотя бы раз. А сегодня он нужен мне для того, чтобы вы увидели разницу между “хочу” и “могу”.

Он отступил на пару шагов, встал боком к стволу. Стойка — простая, не из тех, что рисуют на картинках для новичков: одна нога чуть впереди, другая — слегка согнута, корпус развёрнут.

Он вдохнул. Выдохнул.

Ничего видимого не изменилось. Только земля под его босыми ступнями будто стала чуть плотнее.

Он поднял правую ногу и, без замаха и без крика, нанёс удар подошвой по стволу — чуть ниже середины.

Звук был глухим, как от удара камнем по камню. Дерево дрогнуло. На коре, там, где прошлась ступня, остался серый след от пыли и пота.

На миг ничего не произошло.

Потом — тихий, но отчётливый треск.

Ствол раскололся.

Не пополам на идеально ровные половины — скорее как кость, в которой скрытая трещина наконец дала о себе знать: от места удара вниз и вверх побежала волна надлома, левый конец дерева чуть просел, правый, наоборот, подался вперёд. Подставки под ним качнулись.

Рядом кто то выругался восхищённо. У кого то отвисла челюсть.

Дэн Шун не сделал ни шага назад. Только опустил ногу, перевёл дыхание и снова посмотрел на них.

— Это не техника высших ступеней, — сказал он. — Не “молния из ладони” и не “ветер из меча”. Это то, что может сделать человек, который десятки лет открывает и прорабатывает свои пути в теле. Не боги. Не избранные.

Он провёл ладонью по месту удара, смахнул щепки.

— Вчера, — продолжил он, — вас уже проверили. Кого то отсеяли ещё до того, как вы сюда доехали. Те, кто не смог удержать камень, кто спутал яд и лекарство, кто не заставил нефрит хотя бы чуть откликнуться, остались внизу. Вы — те, кого посчитали стоящими того, чтобы довести до этого холма.

Он ткнул пальцем в лежащий ствол.

— Но то, что вы здесь, не значит, что вы когда нибудь сможете сделать вот так. — Он снова чуть ударил по дереву носком — теперь уже без силы, просто для звука. — Это значит только, что вам дали шанс подышать тем же воздухом, что и те, кто это делает. Дальше — сами.

Он окинул их взглядом ещё раз, на этот раз чуть медленнее.

— Вчера вам дали базовую практику. Общую, дыхательную. Не технику секты. Не то, за что другие здесь платят не только деньгами, но и годами. Просто способ не мешать своему телу, когда вы начнёте по настоящему культивировать.

По рядам прошёл тихий вздох. Кто то явно ожидал, что им вот вот вручат свитки с таинственными иероглифами и скажут: «Теперь вы — ученики».

— Настоящие техники, — добавил он, будто прочитав эти ожидания, — вам дадут тогда, когда вы докажете, что умеете хотя бы сидеть ровно и дышать так, чтобы не падать в обморок от собственной глупости.

Кто то в толпе нервно усмехнулся.

— Я говорю это не чтобы вас унизить, — продолжил Дэн Шун. — Глупость — естественное состояние любого, кто делает первый шаг в дела, о которых ничего не знает. Но одно дело — быть глупым и понимать это. Другое — быть глупым и считать, что мир обязан подать тебе чудо на блюде.

Он отступил на шаг от ствола, поднялся обратно на возвышение.

— Секта Мглистого Лотоса, — сказал он уже жёстче, — не будет тратить настоящее на тех, кто не в состоянии выдержать даже это.

Он кивнул в сторону бараков:

— Поэтому вам дали бараки, а не отдельные комнаты; общие котлы, а не свои печи; одну форму и немного внутренних шариков, а не сундук. Сначала вы должны показать, что способны жить внизу, не разрушая всё вокруг и не убивая друг друга за угол матраса.

Он на секунду встретился взглядом с Хан Ло.

Случайность или нет — но в этот миг Хан Ло поймал в его взгляде знакомое: не презрение к слабым, а оценивающую привычку того, кто видел, как слабые иногда поднимаются выше ожидаемого.

— Через несколько дней, — продолжал Дэн Шун, — с вами проведут вводные лекции. Объяснят ступени пути, то, что мы называем “открыть тело”, “наполнить пустоту”, “уплотнить туман”. Объяснят, какие задания вы можете брать, сколько за это получите. Объяснят, где вы имеете право ходить, а куда лучше вообще не смотреть.

Он на мгновение замолчал.

— До тех пор запомните лишь одно, — сказал он негромко, но отчётливо. — Пока вы младшие внешние, вам никто не запрещает уйти вниз, обратно, если вы вдруг поймёте, что всё это не для вас. Ворота открыты. Но если вы решили остаться, не ждите, что вас будут носить на руках.

Он опустил голову, давая понять, что сказал всё, что хотел.

Старший ученик вышел вперёд:

— Всё услышали, — сказал он. — Теперь — обратно в бараки. Привести себя и вещи в порядок. К вечеру я зайду в каждую комнату и проверю, не решили ли вы превратить наши стены в свинарник. Запомните: здесь вы не одни. Если вы гадите, вы гадите тем, кто спит рядом.

Ряды начали расходиться.

***

В комнате было тесно.

Не потому, что людей стало резко больше, — просто теперь у каждого на руках оказались форма, мешочек, коробочка. Те же шесть коек, те же четыре стены, но воздух стал другим: более густым от запаха новой ткани и едва уловимого аромата пилюль — смесь травяной горечи и дешёвого масла.

Хан Ло сел на свою нижнюю койку у дальней стены. Расстелил свёрток.

Форма была простой: куртка до середины бедра, штаны до щиколоток, узкие рукава, чтобы не мешались при работе. На левом рукаве — вышитый тёмный лотос, по краю — едва заметная дымчатая нитка. Не показатель силы, но знак: ты теперь не совсем никто.

Он провёл пальцем по стежкам: ровные, одинаковые, без перекосов. Ни лени, ни спешки. Значит, где то сидят люди, чьи дни уходят на то, чтобы шить одинаковые куртки для десятков таких, как он.

«Тоже часть системы», — мелькнуло.

Он развернул свою форму аккуратно, с той сухой тщательностью, что бывает у людей, привыкших к порядку, проверил швы, потом сложил обратно и положил в ногах.

— Не будешь примерять? — спросил Ма Лян, который уже наполовину влез в штаны, прыгая на одной ноге рядом так, что матрац заскрипел.

— Успею, — ответил Гао Чжэн. — Всё равно в ней потом жить.

Он достал свой мешочек, развязал верёвку.

Внутри мягко перекатились десяток с лишним маленьких шариков — каждый размером с ноготь. Оболочка — полупрозрачная, внутри виднелось чуть более тёмное ядро, в самом центре — крошечное углубление в форме лотоса.

— Красиво, — протянул Ян Шу, заглядывая в раскрытую ладонь. — Как игральные кости. Только круглыми сделали.

— Играть этим не советую, — сухо заметил Чжан Фу, один из старожилов, лежавший на верхней койке ближе к двери. — Проиграешь — потом даже похлёбку получше не за что будет взять, когда поймёшь, что в общем котле лапша одна.

— А ты откуда знаешь, что похлёбка бывает получше? — интригующе спросил Ма Лян. — Уже пробовал?

Чжан Фу сплюнул в сторону стены — так, чтобы не попасть ни в кого.

— Пробовал, — сказал он. — Один раз. Потом месяц жалел, что решился. Не еду — цены.

— И сколько стоило? — не отставал Ма Лян.

— Для такого, как ты, — прищурился Чжан, — дорого. Для такого, как я, — ещё дороже.

Он повернулся на другой бок, явно давая понять, что разговор можно продолжить только если за него заплатят чем то, кроме времени.

— Они… — Ян Шу осторожно прикоснулся к одному из своих шариков, — правда, совсем ничего не весят? Я думал, будет тяжелее.

— Они весят столько, сколько в них вложили правил, — тихо заметил Хан Ло, не поднимая головы. — Не металла.

— Правил? — переспросил Гао Чжэн.

— Договоров, — уточнил он. — Между теми, кто решает, что за эти шарики можно получить, а что нет. За пределами этих земель они будут просто красивыми кругляшами. Здесь — тем, ради чего люди будут продавать своё время, а иногда и больше.

В комнате стало чуть тише.

— Ты… говорил, как будто уже всё это видел, — задумчиво сказал Ян Шу.

— Видел, — без лишних подробностей ответил он. — Не именно это. Но нечто похожее. Разница только в том, какой знак выжигают в центре. Лотос или что то другое.

Ма Лян, наконец влезший в свою куртку, хитро прищурился:

— И что люди обычно делают с такими шариками? — спросил он. — Хранят? Тратят сразу?

— Глупые — тратят сразу, — вмешался сверху Чжан Фу. — Покупают сладкую булку, мясо, чай. Потом сидят на заданиях, которые едва покрывают миску похлёбки. Умные — копят. А потом понимают, что копить на всё сразу нельзя, и выбирают: техника, экзамен или угол комнатушки, чтобы не вонять рядом с такими, как ты, когда будешь по ночам чесаться.

— Чесаться? — Ян Шу вздрогнул. — От чего?

— От жизни, — усмехнулся Чжан. — Скоро поймёшь.

Он снова отвернулся к стене.

Гао Чжэн сжал шарики в кулаке и снова высыпал их на ладонь, пересчитывая.

— Наверное, — медленно сказал он, — правильно будет отложить. Не трогать, пока не скажут, что нам нужно заплатить за что то по настоящему важное. Экзамен, например.

— Экзамен? — Ма Лян хмыкнул. — Ты уже экзаменами озаботился? Мы ещё даже не знаем, где здесь нужник.

— Зато знаем, что “лестница в секте не бесплатна”, — спокойно парировал тот.

Это была та самая фраза, которую произнёс утром один из старших, проходя мимо. Похоже, не только Хан Ло её запомнил.

— Если ты думаешь, что можно просто честно работать и дойти до верха, — медленно сказал он, — ты либо слишком много веришь словам, либо слишком мало видел тех, кто уже здесь несколько лет.

Гао Чжэн перевёл взгляд на него.

— А ты предлагаешь сразу искать обходы? — спросил он, не нападательно, а действительно интересуясь.

— Я предлагаю, — ответил Хан Ло, — сначала понять, где дорога, по которой тебя ведут, идёт по камню, а где — по болоту. А уже потом решать, идти ли по ней или строить настил сбоку.

Ма Лян фыркнул:

— Слышал? — он ткнул локтем Ян Шу. — У нас сосед не просто умный, он ещё и любит говорить красиво.

— Лучше красиво, чем глупо, — тихо сказал Ян Шу.

Он осторожно завязал свой мешочек и сунул его под матрац, ближе к стене.

— Думаю, — добавил он, — я пока тоже не буду их трогать. Поем похлёбку. Жив остался — уже хорошо.

***

К вечеру барак гудел другим шумом.

Утром это был гул просыпающихся, зевающих, ругающихся. Сейчас — глухие голоса, перемешанные с шорохом ткани, стуком по стенам и скрипом досок. Новенькие пытались разложить свои вещи так, чтобы их не затоптали. Старожилы с неодобрением смотрели на свисающие с коек края курток и кидали редкие, но меткие замечания.

Старший, обещавший зайти, действительно пришёл.

Он прошёл по коридору, заглядывая в каждую комнату, словно проверял не только чистоту, но и то, как быстро новички привыкают к мысли, что здесь у них нет своего угла — есть только общая теснота.

Дойдя до их комнаты, он остановился в дверях, огляделся.

— Ничего, — сказал он. — Пока ещё не как в ночлежке для бродяг.

Он окинул взглядом свисающие с гвоздей куртки, ровно ли сложены матрацы, не валяются ли под ногами свёртки бумаги или кости от вчерашнего ужина.

— Слушайте, — добавил он уже громче. — Сегодня вы увидели, что от вас ждут и чего вы можете хотеть. Завтра начнётся то, что многие из вас будут вспоминать с руганью: работа, вводные, первые задания. Этот барак — первое, что у вас есть. Если вы превратите его в помойку, дальше вам тоже будут давать помойку.

Он задержался ещё на миг взглядом на четвёрке — Хан Ло, Гао Чжэне, Ма Ляне, Ян Шу, — будто отмечая, что они не расселись по углам, а держатся плотнее.

— И запомните, — сказал он уже у порога. — Здесь вы все одинаково низки. Но не одинаково останетесь такими. Я видел, как из таких комнат уходили люди, которые потом сами командовали бараками. И видел тех, кто здесь же и умер. Разница между ними начиналась не на лекциях. А здесь.

Он постучал костяшками пальцев по косяку, будто по голове, и ушёл дальше.

Некоторое время после его ухода в комнате стояла тишина.

Потом кто то вздохнул.

— Значит, — первым заговорил Ма Лян, — «все одинаково низки», да?

— Это он мягко сказал, — заметил Чжан Фу. — Есть слова и хуже.

— Не сомневаюсь, — отозвался тот. — Но я предпочитаю, когда мне говорят прямо: «ты внизу, но можешь подняться. За плату».

Он сел на койку, облокотился спиной о стену.

— Знаете, — продолжил он, уже обращаясь к троице и Хан Ло, — мне это даже нравится. Во всяком случае, больше, чем жить у ворот порта и слушать, как стражник решает, дать ли тебе пинка или просто не заметить.

— Разница в том, — заметил Гао Чжэн, — что здесь, если ты ошибёшься, пинок будет не один.

— А если не попробуешь, — мягко вставил Ян Шу, — будешь всю жизнь смотреть, как другие едят мясо.

Он замолчал, будто сам испугался собственной прямоты.

— Вот, — улыбнулся Ма Лян, — наш мягкий друг уже начал говорить по делу.

Он перевёл взгляд на Хан Ло:

— А ты? — спросил он. — Ты всё время говоришь так, будто уже знаешь, чем всё это кончится. Зачем тебе вообще было сюда идти?

Вопрос повис.

Можно было отмахнуться, сказать что нибудь общее. Можно было уйти в молчание, как делают многие, кто не хочет объяснять своё прошлое. Но сейчас, в эту первую ночь, Хан Ло понимал: совсем закрыться — значит остаться здесь по настоящему одному. А он уже видел, как одиночек ломали быстрее.

— Потому что, — сказал он спокойно, — за этими воротами хотя бы есть лестница. Кривая, дорогая, построенная для тех, кто наверху, а не для нас. Но есть. В порту для таких, как мы, есть только стенка, о которую бьёшься лбом.

Он перевёл взгляд с одного на другого.

— Я не знаю, куда меня приведёт именно эта лестница. Но знаю, что если останусь на первой ступеньке и буду уверять себя, что “честное стояние” — это тоже путь, то умру на ней же. В лучшем случае — от старости. В худшем — от того, что кого то более голодного устроит моя смерть.

Тишина в комнате стала другой. Не той, что бывает перед сном, а той, в которой люди переваривают не еду.

— Я не говорю вам “давайте сразу воровать и убивать”, — добавил он, предугадывая возможную реакцию Гао Чжэна. — Я говорю только, что здесь всё продаётся. Даже возможность честно подняться. Вопрос в том, сколько вы готовы за это заплатить. И чем.

— А ты… — Гао Чжэн прищурился, — сколько готов?

— Столько, — ответил он, — чтобы не вернуться туда, откуда пришёл. И не остаться навсегда там, куда попал сейчас.

Он не уточнил, что именно имеется в виду под “туда” и “сюда”. Но по его голосу было понятно: рабский остров и этот барак — лишь два разных вида одной и той же клетки.

— Тогда, — тихо сказал Ян Шу, — давайте хотя бы… — он поискал слова, — не толкать друг друга с этой лестницы. Пока.

— Пока, — согласился Ма Лян. — А дальше посмотрим, кого на каком пролёте закружит.

Гао Чжэн долго молчал. Потом кивнул:

— Я не обещаю, что мне понравятся все твои решения, — сказал он, глядя на Хан Ло. — Но… — он чуть пожал плечами, — пока мы в одной комнате и на одном уровне, я не вижу смысла грызть друг другу горло. Этого и без нас хватит.

— Этого и без нас хватит, — повторил Хан Ло.

Он улёгся на матрац, чувствуя под спиной жёсткость досок через тонкий слой ткани.

За окном темнело. Где то вдали гудел Травяной двор — тяжёлые удары, глухой рокот работы, — на террасах шуршала под ветром трава. В бараке снова поднимался ночной гул — на этот раз уже с примесью новых голосов, вопросов и тихих клятв самому себе.

Впереди были лекции, задания, первый настоящий расчёт. Но уже сейчас, во второй день в секте, стало ясно: барак — не убежище.

Это была первая ступенька.

И первая ловушка.