Пепел городов земных

(Два мига одной полуночи)

Глава первая. 1984 23:57 ЧСД *(ЧасыСудногоДня)

В виде трагедии…

Утро накануне орбитальной бомбардировки я провёл в электричке, что везла дачников прочь от заводских окраин…

Представляете всю иронию?

В последнее утро перед страшным полднем, когда все земные города вот-вот должны были вспыхнуть и мгновенно сгореть дотла, я — пялился в окно вагона на проносящиеся мимо заросли куманики, жёсткие и неразделимые, как спутанный конский волос.

Я мог бы искать взгляда родных перед смертью… или пожимать руки друзей, или смотреть в лицо врагу, как, наверное, и поступили другие мужчины, оставшиеся в городах. Вряд ли я это теперь узнаю.

Мог хотя бы вернуть долг соседу по общежитию (вчера случилась зарплата) и сделать его последние часы чуть менее… несправедливыми. А вместо всего этого благого и честного — сел в раннюю электричку, пойдя на поводу у малолетней Кассандры.

Не понимаю толком, почему я так поступил… Импульс… или наваждение.

Вагон шатало на стыках, я то и дело задевал стекло носом.

Заросли подступали к самой насыпи и, хотя и были существенно ниже окон вагона, но всё равно было ощущение, что поезд летит по прорубленному в них тоннелю. Куманика вела себя в точности, как людская толпа — расступалась неохотно, задние ряды стояли насмерть, не пуская передних и возникала от этого страшная давящая теснота.

У меня, пожалуй, всё-таки было плохое предчувствие — как у кошки перед пожаром.

Электричка, естественно, ни о чём не подозревала — везла сонных людей, пахла яйцами и зелёным луком, пёрла, перепрыгивая через стыки, и только колеса частили обречённым «ду-дут… ду-дут». Поток воздуха срывал щебень с краев насыпи, и заросли глотали эти каменные плевки, лишь возмущенно раскачивались вслед.

Глухомань какая…

Отсюда, из нутра вагона, заросли казались сплошными и ровными — верхушки кустов, хотя и разлохмаченные неравномерным ростом, все-таки создавали приблизительную плоскость. И только по дикой скачке деревьев на заднем плане становилось понятным, какие чудовищные буераки пересекает железная дорога.

Я думаю, что это одно из общих, мировых правил. Слишком уж многое обычно скрыто от наших глаз и незаметно до самого последнего момента.

Попутчик наклонился ко мне, спросил о времени.

Часы у меня были, но садясь в поезд я снял их с руки и сунул в карман. На самое дно — под брякающую связку ключей, под согнутые вдвое бумажные деньги.

Там, куда я направлялся — часы бы только помешали. Она ведь так и сказала мне: «Время только отвлекает от вечности». Я принял её правила, но остаться совсем без этого хладнокровного прибора, фиксирующего нечто, по её словам, уже безвозвратно утраченное, я всё-таки не решился. Поэтому и пошёл на маленькую хитрость — тщательно завёл часы, тщательно выставил стрелки, и спрятал их поглубже.

Станция, куда мне нужно было доехать, называлась «24-й км».

Был период между утром и полуднем — большего о времени мне сейчас знать было не нужно.

Я ехал посмотреть на конец нашей цивилизации. Ехал посмотреть на памятник… всему человечеству.

***

Эта девчонка была странной, конечно… Даже делая скидку на возраст.

На вид ей было шестнадцать или около того. Когда дело касается девичьего возраста — я только руками развожу.

Вечер был поздним — последние минуты перед наступлением темноты. Воздух уже становился по ночному влажен, и фонари в нём расплывались пятнами, как чернила на сырой бумаге.

Я столкнулся с ней в месте уединенном, и даже загадочном — под мостом, по хребту которого, неистово грохоча, то и дело проносились автомобили. Животом этот мост опирался на стопки бетонных блоков — уложенных будто нарочито небрежно. Блоки не совпадали углами. Откос же — был мощён шестиугольными плитами, будто забрызган весь громадной и неопрятной бетонной чешуёй.

Склон регулярно подмывало, так что нижний ряд плит оторвался и беспорядочно ополз… ещё ниже смутно оранжевела глина, лоснились голые ивовые прутья, клубились какие‑то проволочные мотки. Скорее угадывался, чем виднелся, противоположный откос. На самом дне, в месте их соприкосновения — блестела лента ручья. Столь невзрачного, что казалось невероятным, что эти жуткие нагромождения бетона обязаны именно ему своим появлением.

Считаете слишком неправдоподобным начало этой началом истории? Удивляетесь, зачем я сунулся сюда?

А зря — это довольно просто объясняется… Я упустил последний трамвай, и мне лень было тратить час времени на правильную пешеходную геометрию — вниз по улице вдоль трамвайных путей, потом диагональный отрезок на проспект, потом вправо через мост над логом, и потом ведь ещё предстояло возвращаться назад по другой стороне. Умей я шагать по воздуху, в один момент оказался бы у своей общаги — вон же она, я отсюда видел её плоскую крышу. Так что я поискал глазами неприметную прямую тропку, которая сократила бы мой путь в несколько раз. В том, что она где-то есть, я и не сомневался даже…

Какой бы путь ты не выбрал, всегда найдется тот, кто прошёл им раньше тебя.

Тропинка обнаружилась меж двух металлических гаражей… и сначала я бодро шлёпал наискосок по склону… потом, когда тень моста нависла надо мной — остановился. Меня поразила страшная отчужденность этого места. Машины глухо рокотали наверху, шлепали шинами, наезжая на стыки. Бетон опор гудел, пропуская звуки навылет. Чуть слышно побулькивал ручей внизу. Воздух был почти непрогляден в этой тени. Смутная мгла дрожала, прикасаясь снизу к рёбрам моста. Свет фонарей безнадёжно гас в ней, как брошенная в воду сигарета.

Потом я увидел зыбкий язычок пламени — на самом верху, где изнанка моста смыкалась с откосом. Пламя было синим, как от газовой горелки. Я зачем-то пошёл на него, вслепую нащупывая плиты ногами. И сразу же услышал, как она крикнула: «Вон там!»

Я не сразу понял, что вон там… и, вообще — кто это орёт, а потому продолжал карабкаться по склону. Наверное, ей следовало бы убежать — просто так, не испытывая судьбу. Почти ночь ведь, глухое место, незнакомый мужик, молча подбирающийся из темноты. Не слишком-то спокойное начало истории, правда? Однако, она даже не шелохнулась, пока я не подошёл почти вплотную. Так близко, что стало видно проволочные колечки сережек, протыкающие её уши. В левом ухе, например, их было чуть ли не полтора десятка. Хотя, я могу и ошибаться — пламя спиртовой таблетки, горящей у её ног, давало слишком неверный маетный свет.

Вон там… — повторила она, показав пальцем. — Там уже не видно сверху.

Я снова ничего не понял и, помедлив, переспросил — о чём это она?

Она несколько сконфуженно пояснила:

— Необязательно спускаться так далеко, если хотите отлить. Вон у той колонны вас уже не видно сверху. Если идти дальше, запросто можно… вляпаться.

Я осмотрел поочередно обе подошвы, пока до меня доходил диковатый смысл происходящего. Шестнадцатилетняя пигалица, объясняющая взрослому мужику, где ему лучше отлить. Она не слишком-то тушевалась — сидела на покрышке, выставив вперёд тощие коленки, как нахальный воробей. Дрожали каменные тени. Возносилось по ним крохотное пламя, текущее кверху, как огненный водопад наоборот.

Чего ж вы сюда забрели, если не отлить? — спросила она. — Тропинка-то — вон где…

Интересный был вопрос.

По мосту проволоклось что-то особо тяжелое, должно быть четырехосный грузовик — громыхнули металлические стыки, бетон гулко принял тяжесть удара и сопроводил в землю. За несколько мгновений этого лязга я успел сделать какое-то движение губами. Оно и было принято за ответ.

И тогда она удивленно покрутила головой.

— Просто очень странно видеть здесь человека, которого ведёт сюда не мочевой пузырь, а что-то ещё… — сказала она.

И в самом деле — очень странно.

***

Я понятия не имею, откуда на земле берутся странные люди. При нашей такой-растакой жизни, где каждому отведено своё место — им просто неоткуда браться.

Во всякий час тысячи людей смотрят на небо. Оно отражается в их глазах — бездонное, не имеющее пределов. Потом девятьсот девяносто из них говорят: «твою мать!..», и раскрывают зонт. А ещё девять человек — выбрасывают окурок и затворяют раму. И только один остаётся стоять с запрокинутой головой и смотрит куда-то сквозь брызгающий прямо в глаза дождь.

Один из условной тысячи — это ведь довольно немного. Проживи вы хоть самую долгую жизнь — и то

сможете их по пальцам пересчитать. И даже эти девять из пересчитанных вами десяти — в конце концов начнут делать что-то совсем обыденное. Добрая половина из них, столь романтически промокнув до нитки, пойдут домой к нему или к ней, и там примутся срывать с друг друга одежду. А остальные, вдоволь насмотревшись на дождь — расчехлят пишущую машинку…

А эта, странная девчонка — сидит в темноте под гулким сводом, между вибрирующим бетоном опор… и молча смотрит на синее пламя… вообще непонятно зачем.

Конечно, я спросил, зачем она это делает…

Ответ её очень меня удивил.

***

Уже напоследок, полуобернувшись, я спросил ещё — не страшно ли ей одной в таком месте?

К концу разговора мы уже ощущали друг к другу что-то похожее на доверие, и я был уверен — мой вопрос не прозвучит, как попытка нагнать страху, чтобы приобнять.

Тропинка меж двух рядов расползшихся плит, по которой я пришел — оказалась единственным путем, ведущим под мост. То есть — я, приближаясь к крохотному её костерку, отрезал ей всякую возможность бегства. Просто так вверх по откосу — было не подняться даже юным лёгким ногам, слишком уж крутой тут уклон. Если и бежать, то только вниз — в глубь лога, в непроглядную темень. А там — кричи, не кричи… В ответ она показала мне внушительный тусклый клинок со шнурованной рукояткой.

— Ничего себе! — только и сказал я.

Клинок оказался ещё и хорошо заточенным. Почти не прилагая усилий, я подровнял им ноготь большого пальца. Веревочная петля на рукоятке была рассчитана на крупное мужское запястье.

— Тебя с ним менты не останавливают?

Она пожала плечами: да не особо — весёлых компаний она сторонится… вообще любых компаний. А девчонок-одиночек менты не проверяют. Вот если б она была постарше, или пофигуристее… Пока, желания остановить её и пощупать не возникало ни у одного мента.

Я покрутил нож в ладони и вернул ей, попутно заметив на правах взрослого, что иметь нож — это одно дело, а суметь защититься с его помощью — совсем другое. Нельзя так сильно надеяться на единственный козырь.

Я знаю, — сказала она. — Это, вообще, не для защиты. Это — для себя!

***

Мне тоже было когда-то шестнадцать.

И всю внешнюю атрибутику опасной юности я соблюдал по мере сил.

Я подворачивал рукава на куртке — так было удобнее махать кулаками. Носил на большом пальце плоское стальное кольцо. Разве что уши не прокалывал… да это было и не принято тогда. Зато я таскал в кармане кастет, сделанный из трех здоровенных гаек, сваренных автогеном воедино — от одного взгляда на такую вещицу крошилась зубная эмаль. Знакомый дядька из механического цеха сделал мне такой, совсем недорого. Жаль, что вскоре мне пришлось его выбросить. Меня менты начали обыскивать довольно рано.

Бывало, я тоже совершал поступки… скажем так — излишне рискованные.

Например, как-то я попытался прицепиться на полном ходу к товарному поезду. До сих пор помню это довольно отчетливо — был вечер, чем-то похожий на этот, будто весь вылепленный из густой тени падающих листьев. Шуршала земля, сплошь усыпанная жёлтым и, погружаясь в это жёлтое по щиколотки — призраками стояли в полумраке бледные деревья. Насыпь железной дороги насквозь пронзала берёзовый лес, полого редеющий справа и слева к сонным дачам.

Я поджидал поезда на самом гребне, меж двух рельсовых полотен. И, ощущая подошвами всё нарастающее сотрясение щебня — смотрел, как набухает вдали желтушный электрический свет… как он высвечивает рельсы и, становясь вдруг почти осязаемой жидкой рекой — струится по ним, как по длинным металлическим желобам.

Полотно железной дороги здесь изгибалось подковой и, чисто теоретически, проходящий состав должен был хоть немного сбросить скорость… Так что идея прицепиться и поехать куда-то в неопределяемую взглядом даль — сначала показалась мне достаточно разумной… по крайней мере — интересной. Я ещё никогда не катался верхом на товарных поездах, хотя не раз слышал о людях, которые так делали. А потому ждал, ладонью заслоняясь от яростного света… пока моя решимость не испарилась, пока я вдруг не почувствовал себя маленьким и жалким…

Должно быть — это было предчувствием чего-то непоправимого.

Я не был робкого десятка, не пасовал в драках, но тут… Человек на рельсах — больше не был мной. Честно говоря, он и человеком-то больше не был — хрупкое насекомое среди нарастающего грохота и тектонической дрожи… Из лязгающей темноты на меня пёрло непостижимое НЕЧТО, совершенно несравнимое со смехотворной прочностью моего панциря.

Наверное, именно так и чувствуют себя люди под орбитальной бомбардировкой.

Светящиеся рельсы справа и слева вдруг вздрогнули и исторгли свербящий присвист. Я поспешно перешагнул через них и встал посреди встречного полотна. Локомотив рявкнул на меня, обдав целой волной горячих запахов и осязаемых напрямую звуков. Разорванный его плоским лбом воздух толкнул меня в грудь, развернув по ходу движения — несколько мгновений я бежал рядом…

Впрочем, «рядом» — это слишком сильно сказано… я просто бежал, а угловатые силуэты вагонов проносились мимо, выстреливая прямо в ухо оглушающие: «ду-дут… ду-дут…».

Я признал, что ничего не могу противопоставить этому стремительному напору и, пробежав по инерции ещё немного, капитулировал…

Зачем я всё это рассказывал ей тогда? И зачем теперь рассказываю вам?

Может затем, что даже будучи шестнадцатилетним, даже пребывая в обычной возрастной уверенности, что ничего на свете нет важнее меня — я бы никогда не осмелился пойти до самого конца?

Разрезать собственные животы, кстати, дозволялось только самураям. Японским женщинам в такой привилегии было отказано. Они связывали себе колени, чтобы даже после смертных судорог тело оставалось в целомудренной позе, и уходили от позора, совершая «дзигай» — удар ножом в шею. Человеческая кожа в этом месте тонка, а артерия под ней, наоборот — необъятна, как туннель. Кто-то даже подсчитал, что в среднем секунд пятнадцать уходит на то, чтобы через такую рану полностью выхлестала наружу жизнь. Так что вряд ли кто-то за это время успеет хотя бы штаны с неё снять…

Ошеломленный её словами, я протянул руку и кончиком пальца прикоснулся к её шее. Мне показалось, что сонная артерия ворохнулась под кожей, истомленная готовностью умереть.

Обычно у молодых эта готовность лжива, а потому — совсем ничего не значит. А тут… даже наощупь я не распознал фальши.

— Мне просто говорить о собственной смерти, — кивнула она.

— Чего так?

— Я вижу будущее, где все мы уже мертвы, и нет никакого смысла возвращать долги.

— А-а…

— Можете сами послушать. Смерть придёт вон оттуда…

Я запрокинул голову. Фонари контрастно подсвечивали мост, проступало из темноты его втянутое ячеистое брюхо. Между секциями чернели технологические зазоры, накрывающие их железные фартуки взгромыхивали всякий раз, когда по ним прокатывались колеса автомобилей. Там, наверху — этот звук казался мне плоским, как пинок по консервной банке. Но, спускаясь по опорам моста, он становился глубоким, как выверенный бас, и оттого набатно-тревожным. Что-то, зажатое ребрами в середине груди, освобождалось от этого звука и начинало колыхаться, попадая в такт.

Вот как это было — сверху сотрясался бетонный свод и ответно вздрагивало снизу. Чувствовалось в этом непостижимое величие. Мы с ней оба были рисовыми зернами в тёмном нутре барабана.

Очень странное ощущение. Я провёл ладонью по лицу. Рука была, как чужая. Ничего подобного я никогда не испытывал.

— Это место… — сказала она тогда, — одно из немногих, где истончилась изнанка Мира… и иногда — здесь пятном проступает грядущее.

...продолжение следует.