Пепел Гринвича

Париж, декабрь. Город, который помнит больше, чем говорит.

Париж в декабре пахнет всегда одинаково — жареными каштанами, влажным камнем, выхлопами старых автобусов и чем‑то ещё неуловимым, похожим на несбывшиеся обещания. Этот запах цепляется за одежду, за волосы, за мысли, и кажется, что он впитывается в саму кожу. Вечерний город тонул в сиреневых сумерках, словно кто‑то разлил по небу чернила и забыл стереть их края. Латинский квартал мерцал огнями витрин, отражавшихся в мокром асфальте, и казался одновременно уютным и тревожным — как письмо, которое боишься открыть.

Джулиан и Анна остановились у ярко освещённой витрины магазина игрушек. Внутри механические куклы кружились в бесконечном танце, будто не замечая, что мир вокруг них давно вышел из ритма.

Джулиан выглядел как типичный парижский интеллектуал — мягкие черты лица, внимательные глаза, кашемировое пальто цвета мокрого песка и меховая ушанка, которая придавала ему вид растерянного студента, случайно попавшего в собственную жизнь. Но за этой мягкостью скрывалась сталь. Он был «наблюдателем» — человеком, который умел растворяться в толпе, слушать тишину и видеть то, что другие пропускали. Его работа заключалась в том, чтобы следить за женщиной, стоявшей рядом. За Анной.

Анна же была его полной противоположностью. В ярко‑красном пальто с меховой опушкой, в изумрудной шапке, она казалась живым пламенем, которое случайно забрело в мир серого бетона. Её глаза — глубокие, внимательные, почти слишком осознанные — то и дело возвращались к отражению в стекле, словно она искала там кого‑то ещё. Или что‑то. Иногда Джулиану казалось, что она видит не отражение, а трещины между мирами.

Их любовь казалась прохожим идеальной картинкой из романа: двое, стоящие у витрины, держась за руки, согретые дыханием друг друга. Но под этой картинкой скрывался фундамент из лжи. Джулиан скрывал свою работу. Анна скрывала свою истинную природу: природу «ключа», способного взламывать границы реальностей.

Она первой нарушила тишину.

— Ты чувствуешь это? — прошептала Анна, прижимаясь к его плечу. Её голос дрожал, и это не было связано с холодом.

Джулиан медленно вдохнул. Воздух действительно стал плотнее, тяжелее, будто время густело, как сироп, и каждый шаг приходилось делать усилием.

— Что именно? — спросил он, поправляя свой полосатый шарф, чтобы скрыть внезапный укол тревоги.

Анна не ответила сразу. Она смотрела на витрину, где фарфоровая балерина вращалась в своём стеклянном мире. И вдруг — дёрнулась. Её тонкая ручка замерла, указывая в сторону узкого тёмного переулка.

Джулиан почувствовал, как по спине пробежал холодок.

В тени кирпичных стен стояла женщина.

Элина выглядела так, будто её вырезали из древней саги и вклеили в современный Париж. Длинные пепельно‑серые волосы были стянуты в тугой узел, а глубокие глаза цвета грозового неба смотрели не на влюблённых, а сквозь них, куда‑то дальше, в пространство, где время теряло смысл.

На ней был кожаный жилет поверх грубой льняной рубашки, а в руках тяжёлый деревянный посох, отполированный до блеска тысячами миль пути. Она была «странницей вне времени», женщиной, чья память была фрагментарной, как разбитое зеркало. Она помнила падение империй, которые ещё не родились, но забывала вкус утреннего кофе. Помнила лица людей, которых никогда не встречала, и забывала собственное имя, если слишком долго смотрела на огонь.

Сейчас в её сознании разворачивалась иная картина. Париж исчезал, уступая место парящему в облаках замку — её истинному дому, путь к которому был заблокирован Протоколом Забытых.

Она чувствовала, что что‑то приближается. Что‑то, что она уже видела. Или увидит.

На другом конце города профессор Арно стоял в коридоре библиотеки Сорбонны. Высокий, сухой, с безупречной осанкой, он напоминал статую, ожившую лишь для того, чтобы произнести приговор. Его чёрная академическая мантия в свете ламп казалась крыльями огромной птицы.

Рядом на постаменте возвышалась бронзовая статуя орла с распростёртыми крыльями. Арно казалось, что пустые глазницы птицы следят за каждым его движением.

— Детектив, вы опоздали, — произнёс он, не оборачиваясь.

Лиза вошла в коридор, стряхивая снег с рыжей копны непослушных волос. На ней была поношенная кожаная куртка, а под воротником рубашки виднелся странный шрам — тонкая белая линия, происхождение которой она тщетно пыталась вспомнить годами. Лиза была лучшим детективом Парижа по «невозможным делам», рационалистом до мозга костей. Она считала любую магию лишь разделом неизученной физики.

— Бросьте свои церемонии, профессор, — отрезала она, подходя к столу, где на мониторах мерцали странные графики. — Что говорит ваш «оракул»?

На экране пульсировала проекция Пифии: античной девы с кудрявыми волосами, полуобнажённой, держащей в руках дымящуюся чашу. Но это была лишь оболочка. На самом деле Пифия была сверхмощным квантовым искусственным интеллектом, чьи алгоритмы вычисляли вероятности будущего.

— Дым стал чёрным, — произнёс Арно. — Протокол Забытых активирован. Это значит, что Книга Теней была открыта.

Лиза почувствовала, как внутри неё что‑то дрогнуло. Словно память пыталась пробиться сквозь стену.

В старом доме в Латинском квартале Марк и Софи сидели в мансарде, где пахло пылью, старой бумагой и чем‑то ещё — тревогой. Марк, шестнадцатилетний подросток в растянутом свитере, обычно скептичный и спокойный, чувствовал, как потеют его ладони. Софи, двенадцатилетняя, в пушистых тапочках‑зайчиках, держала на коленях тяжёлый кожаный фолиант.

Она была интуитом. Она слышала «пение» старой бумаги ещё до того, как они нашли тайник за фальшивой панелью шкафа.

— Если мы откроем это, пути назад не будет, — голос Марка сорвался.

— У нас и так его нет, — прошептала Софи, проводя пальцами по золотому тиснению. — Родители не просто уехали. Их стёрли из реальности. Эта книга единственное, что связывает нас с ними.

Она приоткрыла переплёт.

По комнате пронёсся ледяной сквозняк.

Бездну нельзя увидеть. Её можно только пережить.

Вспышка синего света озарила Элину в переулке. Она зажмурилась... и провалилась в Бездну.

Там не было Парижа.

Там был Дракон.

Гигантское существо из звёздной пыли и синего тумана, чья чешуя мерцала, как далёкие галактики. Его присутствие всегда сопровождалось странной смесью страха и желания. Он был её Тенью, её защитником и её проклятием.

В этом пространстве он принимал образ мужчины: высокого, сильного, с кожей, покрытой татуировками‑чешуёй. Его прикосновения обжигали, оставляя следы, которые не исчезали в памяти.

Он приблизился. Его когти едва коснулись её бедра, и по телу Элины прошла дрожь, болезненная, почти экстатическая. Она ненавидела эти видения. И жаждала их.

— Проснись! — взревел Дракон в её голове. — Книга открыта!

В витрине магазина Джулиан наклонился к Анне. Его губы почти коснулись её кожи, пахнущей морозом и жасмином. Их дыхание смешалось.

И в этот момент по всему Парижу погас свет.

Город погрузился в абсолютную, неестественную тьму.

Лиза схватилась за пистолет, увидев, как из коробки на её столе начал материализоваться тёмный дым, складываясь в форму змеи.

Профессор Арно сжал в руке свои странные песочные часы, где вместо песка пульсировала живая кровь.

А над Эйфелевой башней раздался звук: тяжёлый, торжествующий взмах огромных крыльев.

Протокол Забытых начал свой отсчёт.

И судьбы детектива, влюблённых, детей и странницы сплелись в одну цепь, которую, как казалось, никто уже не сможет разорвать.